Читаем На Тихом океане полностью

Между тем песни ямщика лились одна за другой, и я временами ловил себя на том, что слежу за сюжетом развивающихся в них событий. Народная песня в России значит несравнимо больше, нежели в других странах. Песни русских представляются мне, образно говоря, «моментом единым развития духа». Издавна на «святой Руси» в народной поэзии отражались страдания, переживания и вся остальная гамма тех сложных и подчас не поддающихся описанию чувств, кои являются одной из составляющих «загадочной русской души».

Но вот и Москва с шестьюдесятью башнями и шестью тысячами домов. Оставив позади Маросейку, я добрался наконец-то до гостиницы «Петербург». Семейство Семеновых жило, как я знал, на этой же улице. Я послал свою визитную карточку и, не успев еще дождаться возвращения посыльного, услыхал торопливые шаги; дверь отворилась — передо мной стоял сам Иван. Заметно было, что он искренне обрадовался моему приезду.

— Возможно ли! Вы в Москве? Рад, сердечно рад! Но что же вы не пожаловали прямиком ко мне?

— Я побоялся стеснить вас.

— Полноте! Мы теперь же направимся ко мне, и я представлю вас наконец-то своей матушке!

Я последовал за ним. Москва, как мне показалось, стремится отстоять свое место в иерархическом ряду городов, кои всеми силами стараются поддерживать звание цивилизованных, подобно Петербургу. Но если в Петербурге дома, обрамляя прямые, стрелообразные улицы, стоят тесно и ровно, будто собираясь повернуться по команде в какую-либо сторону, создавая тем самым впечатление готовности в любую минуту повиноваться некоему командиру, то в Москве почти все дворцы и дома словно одержимы стремлением хотя бы для самих себя что-либо знать и ввиду этого обстоятельства образуют некое подобие крепостной стены, огораживающей центральную площадь от нескольких нерегулярно пересекающихся улиц и перспектив.

Примерно четверть всех домов Москвы вполне соответствуют вышеприведенному описанию, и дом Семенова не являлся исключением. Впрочем, это было подобие венецианского дворца, кои имеют обыкновение выглядеть несколько неудавшимися.

Иван ввел меня прямиком в комнату баронессы. Баронесса, одетая в черное, приняла меня с той изысканной простотой, что так распространена среди людей этого круга. С первого же мгновения нашего общения я понял, что она пришлась мне по сердцу. Род свой вела она от старинной польской фамилии, принадлежавшей, однако же, не к греческой, но к римской церкви, которая, впрочем, плодила и моих духовных пастырей. Ясный взгляд синих глаз, нежная белизна руки, запечатлевшая почтительное прикосновение губ моих, составили самое хорошее представление о сей достойной даме.

— Матушка, я чуть ли не силой доставил этого ужасного человека, — сказал Иван, — ты уж, пожалуйста, накажи его за то, что он оказался у нас не сразу по приезде!

— Наказание мое будет куда как примерным, — рассмеялась она. — Я, милостивый сударь, вынуждена подвергнуть вас заточению, причем весьма длительному. Предпочитаете ли вы провести его в одиночестве или вам все же милее компания?

— Я бы остановился на последнем.

— Прекрасно! В таком случае вам надлежит отбыть свое заточение в этом доме.

— Но, надеюсь, подобное наказание будет назначено мне условно?

— Может быть, все зависит от вас. А надзор мог бы осуществить сам Иван, поскольку на неделю его отпустили со службы в Петербурге.

— Выходит, — сказал Иван, — что по всем приметам вы у нас появились в доброе время. Кстати, прекрасно скрасить заточение может, по-моему, карамболь[10]. Ну как, согласны?

Что ж, он был хозяином здесь, и это, мне кажется, могло извинить его поведение: не дав переговорить с дамою и пяти минут, он уже вел меня в бильярдную.

— Поглядим, упражняетесь ли вы так же часто, как я. Впрочем, готов держать пари, что я намного превзошел вас с момента нашей последней встречи. Выбирайте кий. А может быть, вам угодно партию на троих?

— Помилуйте, кто же третий? — недоуменно огляделся я.

— Одна дама. Компаньонка моей матери, крайне порядочная, я бы даже сказал, весьма тонкая особа, честна, скромна, образованна, говорит по-русски, по-польски, по-французски и по-немецки и к тому же играет в карамболь и американку. Матушка ее высоко ценит, я тоже ею очень доволен. Я обязательно должен представить ее вам.

Он позвонил. Вошел слуга.

— Спросите фрейлейн Ванду, не согласится ли она составить нам партию.

Ванда? Это имя было мне уже знакомо. Я подошел к окну. Внизу в ворота въезжал всадник. Вглядевшись, я признал в нем того самого драгунского офицера, невольным свидетелем замыслов которого стал.

— Кто этот офицер? — спросил я Ивана.

— Кузен Казимир, — ответил он ледяным тоном.

— Может быть, позовем и его и составим партию на четверых?

— Нет. Я стараюсь как можно реже видеться с ним. Мы друг другу обоюдно несимпатичны. Но познакомьтесь, вот и фрейлейн Ванда!

Я обернулся.

— Фрейлейн Ванда Смирнова, — назвал он ее после того, как я был представлен. — Мы бы хотели… Но что с вами? Вы нездоровы?

— Нет. Pardon, господа. Небольшая слабость…