Читаем На руинах полностью

Так получилось, что больше месяца они не встречались — в районе бурными темпами шла коллективизация, и Варейкис был очень занят. Эта отсрочка неизбежного разговора принесла Досе некоторое облегчение. После работы, бродя по берегу Буши, она еще и еще раз повторяла про себя слова, которые собиралась сказать ему при встрече. В воздухе стоял запах уходящего лета, издали доносились голоса, по большаку к станции со скрипом катили телеги, слышался лай собак.

Иногда в воздухе повисали крики и детский плач, тогда у Доси больно сжималось сердце — опять гонят раскулаченных. Она спешила домой, стараясь не смотреть в сторону дороги, по которой, таща за руки хнычущих детей, понуро шагали изгнанные из родных домов мужики и бабы.

Придуманные во время прогулок по берегу Буши слова так и не пригодились, потому что объяснять ей ничего не пришлось — когда первый секретарь обкома вновь приехал в Мценск, у Доси уже заметно выпирал живот. Разглядывая ее своими глубоко посаженными и слегка прищуренными глазами, он какое-то время хмурился, потом кивнул, обронив:

«Что ж, рожай. Только не вздумай крестить. Сделаешь по-своему — будет очень плохо».

Маленький Прокоп родился в конце зимы. Варейкис приехал через месяц, велел привезти мальчика. Ребенок ему понравился — он даже улыбнулся, что случалось с ним нечасто, и пощекотал крохотную шейку в складочках.

«Завтра уезжаю в Москву на совещание. Приеду — увезу вас обоих в Воронеж».

Когда Дося вернулась домой, мать сурово сказала:

«Крестить надо, я уже с отцом Николаем говорила».

«Мама! Он запретил, нельзя!».

Она не назвала имени, но мать и без этого поняла, кто такой «он».

«Не узнает, тайно окрестим. Ты старших-то не крестила?».

«Федю крестила, а Машенька в самую революцию родилась, не стали крестить — не до того тогда было».

«Вот Бог тебя и наказал, что в трудное время от него отступилась. Надо крестить. И свой крест, каким тебя окрестили, тоже на шею надень. Ты ведь, когда из дома убежала, его оставила, а я хранила, молилась за тебя».

Она вытащила из маленькой шкатулки серебряный крестик, продела тоненький шелковый шнурок и протянула дочери. Прокопа окрестили через два дня, в церковь несли тайно, под покровом ночи.

Через месяц Варейкис приехал в Мценск и сразу же вызвал Досю к себе. Торопливо надевая жакет, она отдала сынишку матери перепеленать и незаметно шепнула ей на ухо:

«Крестик с шейки сними, не забудь».

Уверена была, что никто ничего заподозрить не может — священник обещал хранить крещение в тайне — и, тем не менее, садясь в машину, никак не могла унять бившую руки дрожь. Однако беглого взгляда на лицо Варейкиса ей хватило, чтобы понять — знает. Скользнув взглядом по лицу спавшего у нее на руках мальчика, он вздохнул и покачал головой:

«Положи его на кровать, пусть спит, — подождал, пока она развернет теплое одеяльце и уложит ребенка на кровать, потом продолжил: — А теперь скажи, ты забыла, что я запретил тебе разводить поповщину? Неужели надеялась, что я ничего не узнаю?»

От его вкрадчивого голоса дрожь Доси усилилась.

«Ведь пишут же в газетах, — сделав над собой усилие, тихо сказала она, — ведь сами коммунисты уверяют, что у нас свобода вероисповедания».

«Именно! Свобода от мракобесия и суеверий! Веками церковь обманывала народ, навязывала ему свою волю, но революция принесла нам свободу. Страна строит социализм, я коммунист, а ты — женщина, которую я хотел перед всеми назвать своей женой, несмотря на твое дворянское происхождение. Ты — мать моего сына! И ты тайком бежишь к попу-обманщику, чтобы тот побрызгал ребенка грязной водой! Позор!»

Слова Варейкиса падали мерно и страшно, как удары бича, но возмущение и обида, захлестнувшие Досю, пересилили охвативший ее ужас.

«Я не стыжусь своего происхождения! — она гневно вскинула голову. — Крестить ребенка — позор? А глупости писать в газетах — не позор? „Мы имеем решительную победу крупного социалистического земледелия“. Да вся культурная Россия над вами, коммунистами, смеется! Сапогами вокруг себя топчете все напропалую, как варвары, и рады — новую жизнь, дескать, строим! Какую победу, когда хозяйства разорены, а половина крестьян с земли согнана?»

Варейкес медленно багровел от шеи до кончиков волос — Дося довольно точно процитировала одну из его фраз, произнесенную во время доклада и напечатанную в местной газете.

«Теперь мне стало понятно, кто ты есть по своей сути, гражданка Тихомирова, — тихо, но со скрытой угрозой произнес он. — А притворялась сочувствующей! Знаешь, что полагается за контрреволюционную агитацию?»

Вспышка Доси уже угасла, но гордость заставила скрыть охватившую ее панику.

«Я никого не агитирую, я просто сказала тебе то, что думаю, но если ты считаешь нужным, то можешь меня расстрелять».

Варейкис шагнул к ней, рванул платье на груди и замер, увидев блеснувший коестик.

«Тоже нацепила? Сними!».

«Нет!».

Она прикрыла ладонями крестик и стояла, не шевелясь.

«Вот как? Что ж, даю тебе ровно одну минуту, чтобы решиться. Итак, я жду. Иначе…»