Читаем На распутье полностью

Медленно тащится трамвай. Я кладу сумку на колени. Дремлю. Меня мутит, все еще ощущаю запах оливы, хорошо бы выпить чего-нибудь, чтобы заглушить его… Иду по Бульварному кольцу, ночь теплая, тротуар пышет жаром. На улицах полно народу. На часах у Национального театра скоро полночь: захожу в первое попавшееся заведение, пью пиво. Оно освежает. Заказываю еще… Снова бреду по ночным улицам, людей становится меньше. Голубой неон вывески манит к себе, шатаясь, вхожу, снова пью пиво и снова иду по улице, голова вроде бы ясная, но ноги уже не слушаются. Ко мне приближается прохожий. Очень знакомое лицо, хорошо знаю его, хочу назвать по имени, но никак не могу вспомнить. Здороваюсь. Он останавливается. Пожимаю ему руку. Он спрашивает, как мое имя. Я называю. Тот задумывается и, разозлившись, уходит, сердито бросив мне на ходу:

— Нализался как свинья!

Я хочу бежать за ним вдогонку, но ноги не повинуются мне. Со злости хлещу сумкой по почтовому ящику. Что-то звякает. Сажусь на край тротуара, раскрываю сумку, выкладываю ее содержимое, ищу, что звякнуло. Под руки попадается связка ключей. Трясу ими. Они звенят. Трясу еще и еще, прислушиваясь к звону. Возле меня останавливаются две пары ног, подношу, потряхивая, ключи к ботинкам и кричу:

— Прошу опуститься на колени!

Ноги, постукивая каблуками, удаляются.

Перебираю ключи: эти два от квартиры («Ты опять пьян», — укоризненно сетует Гизи), от ящика моего письменного стола («Доброе утро, товарищ директор»), от замка балатонского домика («Бу-у-у…» — осклабившись, вторит мне мальчик, стоя на одной ноге, как аист), от автомашины («На кой черт он нужен? — это я говорю себе. — Зачем я храню его?» — «Не выбрасывай, — просит Гизи, — пусть останется на память, пока мы не купим другую машину»). Снимаю этот последний ключ, плюю на него, заношу высоко над головой и бросаю.

Тут только я с удивлением осматриваюсь. Неужели вся эта эчерская барахолка в миниатюре принадлежит мне? Быстро укладываю все вещи в сумку, встаю и иду прочь.

Захожу в какой-то бар. Пива нет. Зато есть абрикосовая палинка и вишневый сок. Сливаю то и другое в один стакан.

Певицу в блестящем длинном платье награждают бурными аплодисментами.

Все столики заняты. Официант подводит ко мне троих мужчин, спрашивает, можно ли им подсесть ко мне, и, не дожидаясь ответа, подставляет стулья. Мужчины садятся.

С любопытством смотрю на них. Особенно на высокого, широкоплечего, чернявого, с костлявым лицом в морщинках. Я его знаю. Но уже не полагаюсь на себя, жду, чтоб и он узнал меня. Чернявый тоже пристально смотрит на меня водянистыми, пьяными глазами, затем переводит взгляд на певицу. Когда она заканчивает номер, он, подняв высоко руки, громко аплодирует ей.

«Митю Тилл!»

Взяв в руки рюмку с ромом, он пьет, вытирает губы и, показывая пустую рюмку, говорит сидящему справа блондину в свитере:

— Малютка! За тебя, в твой день рождения.

Блондин тотчас подзывает официанта, заказывает еще по одной. Третий пьет молча, волосы у него рыжие, лицо конопатое.

Я встаю.

— Если не ошибаюсь, Митю Тилл?

Он вскакивает и с криком «Яни!» перегибается через стол, хватает меня за руку, изо всей силы тянет к себе, но блондин в свитере оттаскивает Тилла, я валюсь на стол, стол вот-вот опрокинется, но рыжий подхватывает его…

Форменный скандал! Официант выпроваживает нас и грубо бросает вслед, мол, к вашему счастью, полицейского не оказалось рядом.

4

— Эй, Барон, очнись, черт тебя подери!

Я открываю глаза; прямо надо мной белый потолок.

— Дрыхнет как убитый, — слышу я снизу тот же самый голос.

Я лежу в какой-то комнатушке на двухъярусной койке. Рядом еще одна, напротив дверь, а между ними небольшое окошко. Перевожу взгляд вниз. Курчавый блондин кого-то тормошит на койке подо мной. Рядом с ним стоит парень с рыжими волосами и красным, как медный таз, лицом.

— Папаша, хватит симулировать, — урезонивает блондин лежащего на нижней койке. — Думаешь, и на этот раз проведешь нас?

Но тот недвижим. Тогда блондин набрасывается на рыжего.

— Черт возьми, сколько раз я тебе говорил, чтобы ты кончил эти проклятые курсы.

— Очень надо, — равнодушно отвечает рыжий.

— Позарез надо! — горячится блондин. — Тебе раз плюнуть выучиться на крановщика, а ты отмахиваешься.

— Ладно, ладно, не трепи языком, — ворчит рыжий, громко зевает, отворачивается, садится на край койки. Замечает, что я смотрю на них, еще раз зевает и произносит: — Хорошо, хоть ты-то проснулся. А то мы уж думали, дня три не очнешься.

Блондин тоже поднимает глаза, взгляд у него злой. Видимо, он хочет что-то сказать, но, передумав, пожимает плечами и снова смотрит на Тилла — подо мной на нижней койке лежит именно он, — затем начинает изо всех сил трясти его.

— Оставь, черт с ним, — ворчит рыжий, зашнуровывая ботинок. — Сам-то собирайся.

— Опять целый день потеряем, — сокрушается блондин и с досадой машет рукой.

— Так ведь это твой день виноват, — подтрунивает рыжий над именинником.

— Пусть пьет, да знает меру. Ишь дорвался на даровщинку. Ко всем чертям таких директоров.

— Он такой же неудачник, старик, как и ты.