Читаем На распутье полностью

— Черешня уже сошла, но скоро поспеет вишня, груши, абрикосы, всего будет вдоволь. А виноград вот уже какой вырос, — показывает он рукой, касаясь ладонью подбородка.

Это он помог мне получить участок. Бывший официант, сейчас на пенсии. Весной переезжает сюда, летом подрабатывает в мотеле, вместе с чаевыми зарабатывает не меньше, чем любой заводской рабочий за целый год.

— Б-у-у-у… — доносится с улицы. Мальчик раскачивается на моей калитке.

Официант кричит ему:

— Пошел вон!

Мальчик, как вспугнутый кузнечик, прыгает на землю, отходит в сторону, оглядывается, усердно чешется.

— Будьте построже с ним, все они ворюги, — наставляет меня долговязый, — все восемь братцев, и отец у них такой же. Ко мне его папаша пытался забраться, хотел сорвать замок, да, к счастью, силы не хватило.

— Вы его поймали?

Он смеется.

— Меня же дома не было.

— А кто видел?

— Никто. На такие дела у него ума хватает. Работает без свидетелей.

— С чего же вы взяли, что это именно он?

Долговязый с удивлением озирается по сторонам, словно ища кого-то.

— А кто же, сударь? Вы? Или какой другой сосед? Здесь все порядочные люди. Только этот битюг…

— Это что, профессия?

— Можно и так назвать. Он подсобный рабочий на стройке. Непременно ворует. Думаете, на его заработок можно прокормить восьмерых сорванцов?

— Я ничего не думаю, потому что не знаком с ним.

— Для этого не нужно быть знакомым, — заметно раздражается долговязый, — факты сами говорят за себя, сударь. Он никто.

Мне вспоминается стихотворение: «кто-то», «никто»… Я вслух произношу концовку:

— Каждый по-своему царь…

— Что вы сказали? — спрашивает он и испуганно смотрит, мол, не рехнулся ли я.

Мальчик продолжает чесаться, наблюдая за нами, может быть, прислушивается к нашему разговору. Я машу ему рукой. Он не двигается. Громко подзываю его, выхожу на середину дороги.

— Б-у-у-у… — смеюсь я.

Губы мальчика вытягиваются, и он отвечает:

— Б-у-у-у…

Я зову его к себе. Он идет следом за мной в сад, волоча больную ногу, стоит, как пугливый аист. Кричу через забор официанту:

— Уважаемый сосед, вы обещали мне клубники, соберите килограммчик, а, если можно, то и два. — Кладу руку на голову хромому. — Только побыстрее, пожалуйста, а то мальчику не терпится полакомиться.

У официанта прыгает кадык, лицо багровеет, он весь надувается, как индюк («Сейчас его хватит кондрашка», — проносится у меня в голове), резко поворачивается ко мне сутулой спиной и, поспешно переставляя свои длинные ноги, скрывается в высоких зарослях.

Все. С этим покончено.

Легонько щелкаю малыша по голове.

— Б-у-у-у, — произношу я и сую ему в руку двадцать форинтов. — Ступай сейчас же в магазин, и чтобы не осталось ни одного филлера. Понятно?

Голос у меня нарочито строгий, лицо серьезное. Мальчик тоже сразу посерьезнел. Он все понял.

Я продолжаю копать. Вскоре небо заволакивают тучи, начинает накрапывать дождь, припускает сильнее и уже льет, не переставая, до самого вечера. Я сажусь у открытой двери домика, слушаю, как шумит дождь, лампа отбрасывает свет в сад, дождевые капли мечутся в полосе света, как мотыльки. Все вокруг наполняет густой аромат оливы, он проникает в легкие, затрудняет дыхание. Выдергиваю торчащую над кроватью ветку и швыряю ее в темноту. Пыльца липнет к ладоням, дурманящий запах вызывает тошноту. Подставляю ладони под дождь и усиленно тру.

На рассвете я иду к берегу. Из воды нехотя поднимается красное солнце. Озеро гладкое, как зеркало, на мели плещутся стаи рыбок. Вокруг тишина и покой. Останусь здесь до осени, до весны, пробуду год, пять, десять, двадцать лет…

До вечера я работаю в саду, разбиваю комья земли.

Наступают сумерки и как губка впитывают в себя последние отблески света. Чудесный, тихий вечер. Я присаживаюсь возле домика. Да, завтра же утром поеду и куплю семян, рассады, черенков. И удобрений для кустов вдоль ограды, пусть растут повыше, чтобы я никого не видел на улице и меня никто не мог бы видеть…

Со стороны дороги врывается ветерок, бросает мне в лицо приторный аромат оливы. Нет, больше не могу, все нутро выворачивает, пьянит, дурманит, так можно рассудка лишиться. Я хватаю топор, бегу к ограде. Но на полпути останавливаюсь, опускаю руку.

Куда я? С ума схожу? Что задумал? Стою с топором в руке… Рубить? Что? Зачем?

Откуда-то издалека доносятся крики, орет пьяный мужчина, ему вторит отчаянный вопль женщины, все это тонет в нестройном хоре звонких детских голосов. Это те «никто» на вечерней молитве вместо ужина.

Я тоже кричу изо всех сил в темноту и сразу сникаю, в руках у меня топор, как у первобытного человека каменное орудие, волочу его по земле, бреду в свое убежище, кладу топор на место, одеваюсь, наспех собираю вещи, запираю домик.

Луна, как надкусанная краюха хлеба с салом, висит, зацепившись за облако.

Все ускоряя шаг, я спешу на станцию.

3

Поезд гудит, громыхает на стрелках, паровоз, пыхтя, выбрасывает клубы пара, скрежещут тормоза. Келенфёльдский вокзал, невысокий, длинный перрон, за барьером толпа ожидающих. Я мчусь на автобусную остановку. Последний автобус уже ушел.