Читаем На распутье полностью

Главный инженер Холба все чаще наведывался к Пали «советоваться» насчет непроверенных слухов. И сколько Пали ни твердил ему, что его не интересует вранье радиостанции «Свободная Европа», что он не верит ужасам, распространяемым различными сплетниками, Холба не оставлял его в покое, объясняя это тем, что он хоть и не член партии, но связал свою судьбу с коммунизмом и опасается, как бы этот путь не привел к катастрофе.

Именно в тот день Холбе откуда-то удалось узнать, при каких обстоятельствах погиб Шани Карой.

Ночью за ним пришли на квартиру, он как раз принимал ванну. Ему велели одеться, и там же, в ванной, он застрелился.

Когда Холба рассказал это Пали, тот вспылил, обозвал его паникером, трусливым обывателем, саботажником, старающимся своей болтовней подорвать авторитет партии, тогда как именно этот случай подтверждает совершенно противоположное тому, что говорит Холба. Если бы Карой не был предателем, зачем бы ему понадобилось пускать себе пулю в лоб? Он в полном смысле этого слова вышвырнул Холбу за дверь и крикнул ему вслед, чтобы тот не смел больше являться к нему и вести подобные разговоры. Все это мне рассказал Холба, когда Пали уже находился в санатории и я замещал его в парткоме.

Бедняга Пали, я тоже, по существу, не понимал, что сразило его и заставило рыдать там, в раздевалке.

7

После свадьбы мы сняли комнату в старом, облезлом доме на улице Техер, недалеко от площади Борарош. Наша комната на четвертом этаже выходила окнами во двор. Каждый этаж опоясан был длинной, узкой галереей. Двухкомнатная квартира принадлежала двум старушкам. Одна из них была старая дева, а другая бездетная вдова; первая получала пенсию, а второй совет выплачивал ежемесячно двести форинтов. Они жили расчетливо, половину получаемой с нас платы за комнату откладывали на черный день (на случай войны, голода, смерти).

Вечером 23 октября 1956 года я, балансируя на стуле, поставленном на стол, подвешивал люстру. В открытые окна отсюда, сверху, хорошо виден был двор ближайшей мельницы, а через узкую щель между складами — даже Шорокшарское шоссе. Уже стемнело. Одной рукой я держал карманный фонарик, а другой пытался распутать провода, развязать туго затянутый узел. И в этот момент загремели выстрелы. Я не верил своим ушам, настолько это было невероятно. Кое-как закрепив люстру, я выбежал на улицу. Во второй половине дня кое-где прошли демонстрации, об этом я знал. Но чтобы дело дошло до стрельбы? Нет, в это нельзя было поверить. Что-то тут не так, наверно, какое-то недоразумение.

Каждый вторник Гизи прямо с работы шла к матери: в этот день им давали горячую воду. Приняв ванну, она оставалась ночевать у матери. Свободную телефонную будку мне удалось найти лишь у самой площади Борарош. На площади и на улице Мештер в воротах, у подъездов группами стояли люди и нагоняли страх друг на друга. Краем уха я уловил, что вокруг Радиоцентра идут бои, оттуда и доносится стрельба. В сильном волнении я торопливо набрал номер. Если Гизи надумает идти домой, ей обязательно придется пересечь ту улицу. Услышав мой голос, она вскрикнула:

— Яни, я так беспокоюсь за тебя!..

— Собираешься идти домой? — перебил я ее.

— Конечно, ведь столько наговорили всего, да и радио тоже…

— Оставайся у мамы и успокойся.

— Откуда ты говоришь?

— С площади Борарош.

— Сейчас же ступай домой.

— Ладно, иду.

— Не обманешь?

— Нет.

— Дай честное слово.

— Не вижу в этом необходимости.

— Тогда я тоже выхожу. Ты встретишь меня на полпути.

— Оставайся у матери. Я иду домой. Все.

Я повесил трубку и направился к Радиоцентру. Автоматы строчили уже беспрерывно. На улице было темно, по тротуару стремительно двигались какие-то тени. В воротах толпились люди, слышались их оживленные голоса, выкрики. С площади Гутенберга уже видны были вспышки ружейных залпов. В кромешной тьме, прижавшись к стенам, тоже стояли люди. Я приблизился к ним и спросил:

— Что здесь происходит, товарищи?

— Това-а-арищи… — насмешливо протянула какая-то женщина. — Это ваших товарищей учат быть людьми.

Я направился было дальше, но меня окликнули:

— Осторожно, не наступите на труп.

Я стал как вкопанный. И в самом деле, у края тротуара лежал убитый человек. Я повернул назад, к Бульварному кольцу. Как же допустили такое? Кто и в кого стреляет? За что погиб этот человек?

На улице Барошш рядом со мной в стену, в жалюзи магазина кто-то всадил автоматную очередь. От неожиданности я оцепенел. На улице Пушкина возле трех грузовиков расхаживали солдаты с винтовками и гранатами. Как какой-то оазис надежды.

— Что это творится, товарищи? — спросил я у них, нажимая на слово «товарищи».

Один из солдат неохотно ответил:

— Откуда нам знать?

— Но ведь вы зачем-то приехали сюда?

— Мы сами хотели бы услышать от кого-нибудь ответ на этот вопрос.

По проспекту Ракоци шествовали группы горланов. Напуганные люди шарахались от них во все стороны. Звенели разбитые стекла витрин. Возле Национального театра вспыхнул костер, вокруг желтого пламени плясали темные тени каких-то людей, охапками бросавших в огонь книги.