Читаем На распутье полностью

Холба посоветовал мне идти инженером в малый сборочный цех. По правде говоря, я предпочел бы любой другой участок, а не тот, где меня все знали еще крановщиком. Но он настоял на своем. Самым неприятным было то, что Холба, придя со мной в цех, так представлял меня мастерам, будто я впервые пришел сюда.

Через некоторое время меня избрали в партком, в правление спортивной секции — играть в футбол, к сожалению, я уже не мог, не оставалось времени на тренировки, — в завком, где я ведал курсами повышения квалификации, организацией трудового соревнования.

6

Вскоре мне пришлось возглавить и партийную организацию, так как Пали отправили в санаторий.

Незадолго до того главный инженер Холба довольно часто и подолгу просиживал у Пали, не раз я по какому-нибудь неотложному делу стучался к ним, но Пали отвечал:

— Зайди попозже!

Когда я интересовался, о чем это они секретничают, Пали коротко отвечал: мол, по заводским делам, но в подробности не вдавался.

Помню, я докладывал Пали о профучебе, когда раздался стук и дверь, а затем показалась голова Холбы.

— Минуточку, товарищ Холба, — сказал Пали.

Тот прикрыл дверь, я продолжал докладывать, но вижу, Пали не слушает. Тогда я встал.

— Товарищ Гергей, лучше мне зайти после, это дело не срочное.

Он тотчас поднялся.

— Не обижайся, загляни через полчасика.

Через полчаса я опять пришел, но его уже не оказалось на месте. Немного постояв у закрытой двери, я спросил у проходившего мимо рабочего, не видел ли он Гергея.

— По-моему, он пошел в сторону раздевалок, — ответил тот.

Я заглянул в душевую, в уборную, а затем принялся открывать по очереди двери раздевалок. Дверь последней кабины была заперта, и ключ находился в замочной скважине изнутри. Прислушавшись, я уловил тихий стон, похожий на поскуливание побитой собаки. Резко нажав на ручку, я постучал в дверь.

— Эй, кто там есть?

Поскуливание прекратилось.

Я снова постучал, затем стал изо всех сил барабанить в дверь.

— Пали, это ты?

— Иди к черту, — немного погодя послышался ответ.

«Ну, теперь-то уж я ни за что не уйду», — подумал я.

— Сейчас же открой!

Он молчал. Я понял, остро почувствовал: стряслась беда.

— Открывай, иначе взломаю дверь!

Щелкнул замок.

Передо мной стоял Пали, постаревший, убитый горем, весь в слезах.

На следующий день его отвезли в санаторий для нервнобольных. Курс лечения продолжался долго, его лечили сном, а когда дело пошло на поправку, продержали еще несколько недель.

Его душевное потрясение было вызвано несчастьем, постигшим Шани Кароя.

Шани Карой, худощавый, высокий, сутуловатый, очень веселый парень, который всегда что-нибудь напевал или насвистывал, работал у нас плакировщиком. В его лице был похоронен незаурядный скульптор. Улучив свободную минуту, он с помощью паяльника ловко мастерил человеческие фигурки, собачек, домики. Однажды изготовил даже скульптурные портреты всех игроков нашей футбольной команды. Шани Карой был удостоен высокого доверия: когда меня приняли на подготовительный факультет института, Пали, ни минуты не колеблясь, рекомендовал его на офицерские курсы, поскольку военная комиссия настаивала, чтобы завод откомандировал кого-нибудь в их ведение.

Слухам о событиях, связанных с процессом Райка, Пали вначале не верил, не придавал им никакого значения и вообще ни с кем не хотел разговаривать на эту тему, даже со мной. Правда, когда я сам заговорил с ним, он сказал, что партия не застрахована от ошибок, а в том хаосе, какой царил здесь после сорок пятого года, вряд ли можно было, руководя такой махиной, избежать ошибок. Но будь спокоен, добавил он, если партия допустила ошибку, она найдет в себе силы исправить ее, не будет уповать на помощь мелкобуржуазных нытиков. В любой борьбе не обойтись без жертв, к сожалению, таков неумолимый закон истории. В то же время он упорно придерживался той точки зрения, что если в отношении некоторых и допущены ошибки, то большинство репрессированных все же получили по заслугам, поскольку либо сами были предателями, либо покровительствовали им. К последним он причислил и Шани Кароя, слух об аресте и гибели которого дошел до завода еще зимой пятидесятого года. Но точными сведениями никто не располагал. В ту пору я учился в институте, тесной связи с заводом не имел, многое из того, что происходило, не понимал, участвовал в митингах протеста, вместе со всеми клеймил позором предателей и в том же общем заявлении наряду с другими дал клятву хорошей учебой способствовать разгрому внутреннего врага.

Пали оставался непреклонным до конца. Его поведение внушило мне мысль, что, может быть, перенесенные муки притупили в нем чувствительность к человеческим страданиям и трагедиям или он слишком примитивен, чтобы понять происходящее в мире и объективно судить обо всем.

И вдруг это нервное потрясение.

Последний удар нанес бедняге Холба.