В числе первых жертв наступившей «эпохи брадобрития» оказались «генералиссимус» Шеин и князь-кесарь Ромодановский. Никакие прежние заслуги в зачет не шли. Ножницы в руках царя работали с завидной быстротой. Очевидно, Петр был так взвинчен контрастом между обритой Европой и бородатой Москвою, что не желал ждать. Он жаждет сравняться с Голландией и Англией хотя бы внешне, бритыми рожами. Поистине, в этом нетерпении обещание «будем к вам так, как не чаете» обретало совершенно иной, не временной, а эпохально-знаковый смысл.

Устав кромсать бороды, царь отдал ножницы шутам. Жест не менее символичный — борода, драгоценный символ православного человека, слетала к ногам, срезанная руками шутов. Тут уж слов не оставалось — одни слезы и воздыхания. Наступление на бороду вскоре дополнилось гонением на русское платье.

В конце 1699 года было осуществлено еще одно новшество. Велено было начинать новый год не с 1 сентября, дня Семена Летопроводца, а с 1 января. Менялось и само летоисчисление. Отныне оно производилось не от Сотворения мира, а, как в Западной Европе, от Рождества Христова. Царь подумывал и о переходе с юлианского календаря на григорианский. Однако подобное решение, затрагивающее исчисление переходящих дат всех церковных праздников, грозило большими осложнениями и невероятным смятением умов. Здесь даже у Петра не хватило на это смелости, и он отступился.

То были ближайшие и явные следствия первого великого путешествия царя за границу. До Полтавы — если считать с момента его возвращения — оставалось чуть меньше одиннадцати лет.

«Стрелецкое разорение»

Бунт дал Петру возможность поквитаться со стрельцами. За прежние унижения, пережитый страх, за расправы над родственниками и Артамоном Матвеевым. Конечно, многое из происходившего в мае 1682 года ему было непонятно. Но, прижимаясь к насмерть перепуганной матери, он уже твердо знал, кто его враги. Сначала это недетское знание было сродни ужасу, сотрясавшему конвульсиями тело. Потом, по мере того как Петр взрослел и набирался сил, оно переросло в холодную ненависть. Стрельцы стали для Петра нелюбимыми подданными, один вид которых заставлял его грозно сводить брови. Не случайно в «потешных баталиях» стрельцам чаще всего отводилась роль противной и битой стороны.

Стрельцы платили Петру такой же нелюбовью. Они интуитивно чувствовали, что в петровское будущее они плохо вписывались. Уходили в дымку преданий рассказы старых стрельцов о хлебной московской службе и щедротах благоверного Алексея Михайловича. Идеализация старины — лучший способ всколыхнуть недовольство. Старина всегда лучше, хотя бы потому, что она — старина. Петровская служба воспринималась как нарушение старины, прямое пренебрежение тем, что было установлено и освящено временем. Отныне стрельцы надолго отлучались от дома, а это оборачивалось разорением их хозяйств. После падения Азова четыре стрелецких полка были оставлены в крепости. Год спустя пришел новый приказ, но не о возвращении, а о походе в Луки Великие. Стрельцов мало волновала государственная необходимость в подобной военной акции, направленной на поддержку искателя польского престола, курфюрста Августа. Для них переход с южной границы на западную — новые злоключения и отсрочка надежды увидеться с семьями.

Путь через осенние хляби был нелегок, и едва ли стрельцы сильно преувеличивали (таков жанр) в своих челобитных, когда писали, что «пришли чуть живы». Это вовсе не значит, что пришли — легли и умираем. «Чуть живы» — это во всем недостаток, неустроенность и прозябание. Собственно, требовали они немногого. Кроме кормового и денежного жалованья (кто его не просил?), определиться со сроками возвращения в московские слободы. Терпение истекало — хотелось загнать его в четко отмеренные недели и месяцы служебной лямки.

Под Луками стрельцы прожили с полгода, копя обиды на бояр, которые их «в Москву не пускают», и на уехавшего в неизвестность, «в немцы» царя Петра. В конце мая 1698 года новая весть — поход в Торопец. Явилась надежда, что в бесконечных странствиях это последняя точка перед Москвой. Но оказалось, что впереди стрельцов ждет еще служба в Вязьме, Белой и иных городах. Наступил предел.

6 июня на сходе четырех стрелецких полков, сменив неугодных начальных людей, решили идти в Москву. Было объявлено, что зовет полки сама правительница Софья Алексеевна. Захлебываясь в крике, даже прочитали будто бы от нее присланную грамотку: «Теперь вам худо, а вперед будет еще хуже. Ступайте… Быть вам на Москве, стать табором под Девичьим монастырем и бить мне челом, чтоб я шла по-прежнему на державство».

Писала ли на самом деле эту грамотку Софья или не писала — дело темное. Но вот адрес, откуда надо было вызволять опальную царевну и сажать «на державу», был точный.