Читаем На пути к Полтаве полностью

Провинции богатели, превращаясь в крупные ремесленные и торговые центры. Уже в XVI веке здесь насчитывалось около 300 городов — больше, чем в огромной России. Обретение семи северными провинциями независимости способствовало экономическому процветанию Соединенных провинций, или Голландской республики. Ведущие позиции заняла текстильная промышленность, вступившая в мануфактурную стадию развития. Важное место в хозяйстве занимали традиционный лов сельди и китобойный промысел. Сотни ремесленников и рабочих были заняты в бумажной и табачной промышленности. По всей Европе расходился делфтский фаянс, успешно конкурирующей с китайским и японским фарфором. Баснословную прибыль приносило разведение тюльпанов. Впрочем, как ни развита была голландская промышленность, главный источник богатства голландцев — торговля. Республика превратилась в огромный рынок, нити которого тянулись к Амстердаму. Здесь можно было найти все необходимое для посреднической торговли: товары со всего мира, корабли и баржи, развозящие их по бесчисленным каналам, банки, биржи, конторы для фрахта и даже страхования.

С обретением независимости общие дела Соединенных провинций решались на заседании Генеральных штатов, куда провинции направляли своих делегатов. Однако реальная власть этого общего органа была весьма эфемерной — провинции рьяно пеклись о своих интересах и вовсе не стремились к централизации. Тем не менее тон в Генеральных штатах задавали представители самой богатой области Нидерландов — Голландии. Большая доля военной и административной власти принадлежала штатгальтеру (статхаудер) — представителям дома Оранских-Нассау. С 1670-х годов эту должность занял Вильгельм III Оранский, с влиянием и авторитетом которого приходилось считаться всем провинциям.

В конце XVII века, когда Петр ступил на землю Голландии, ее экономическое и торговое могущество клонилось к закату. Первенство перехватила Англия, торговый флот которой еще уступал голландскому (в середине столетия торговый и рыболовный флот Республики насчитывал 22 тыс. судов — больше, чем флоты всех европейских стран, вместе взятые), но военный уже безраздельно господствовал на море. Пройдет немного времени, и Петр сам убедится в этом. Но пока все его мысли были о Голландии и ее верфях. Петр даже не стал останавливаться в Амстердаме. Он предпочел сразу ехать в небольшой городок Саардам. Царь пал жертвой «местечкового патриотизма». Жившие в России голландцы уверили его, что именно со здешних стапелей сходят в воду самые лучшие в мире суда. Действительно, некогда корабелы из Саардама были причастны к созданию нового типа парусных кораблей — знаменитых флейтов, способных пересекать океаны. Но к концу столетия саардамские верфи утратили былую славу. Здесь все измельчало — и суда, и люди.

В Саардаме по рекомендации знакомого еще по немецкой слободе купца Киста Петр снял за семь флоринов дом у его соседки, вдовы. Домик был небольшой, в два окна, по-голландски чистенький, с изразцовой печкой и нишей для постели, столь небольшой, что остается лишь удивляться, как Петр помещался на ней. Но это был как раз тот случай, когда вещи и обстановка лучше всего характеризуют человека. Петр просто не замечал неудобств. Главное для него — верфи. В понедельник, 9 августа, Петр отправился наниматься на верфь. Место его работы — «частные» верфи Линста Рогге.

Короткая саардамская жизнь Петра добавляет несколько ярких черт к его характеристике. Он по-прежнему чрезвычайно любопытен и трудолюбив. Ему до всего надо дойти самому, понять суть. После работы Петр заходит в семьи мастеров, работающих в России. Объяснение визита лаконичное: «Я ведь и сам плотник». Среди тех, кого царь навестил, — вдова плотника, которой после смерти мужа в России Петр послал пятьсот флоринов. Вдова поведала, что часто молилась, чтобы Бог дал ей случай поблагодарить за этот щедрый дар московского царя. Петр растроган. Нам же остается удивляться тому, каким разным бывал царь. Вот он, скорбящий, приказывает послать деньги не известной ему вдове голландского плотника. И он же, как заправский заплечных дел мастер, пытающий Цыклера со товарищами. И еще одно невольное сравнение: чувствуется, что ему много легче находиться в компании простых мастеровых и торговцев, чем в аристократическом обществе. В сравнении со званым обедом с курфюрстинами в Германии он в Саардаме совершенно другой — не скован, весел и общителен. Но из этого вовсе не следует, что царь прост. Он прост в обращении. Как ни странно, свободная манера поведения Петра — обратная сторона российского авторитаризма. Ни один европейский монарх, включая Людовика XIV, не мог позволить себе столь открыто игнорировать церемониал и мнение высшего света. Петр мог.