Читаем На пике века. Исповедь одержимой искусством полностью

Наш новый дом находился в местечке под названием Прамускье. Моя мать всегда коверкала это слово и говорила «промискьюс». Его нельзя назвать ни городом, ни деревней; там только и было что железнодорожная станция и несколько лошадей. Восемь раз в день проезжал маленький поезд: четыре раза из Сен-Рафаэля в Тулон и четыре — из Тулона в Сен-Рафаэль. До обоих городов путь занимал четыре часа, поэтому, естественно, мы предпочитали ездить на автомобиле. Однажды на этой линии началась забастовка, и Лоуренс предложил мне дать бастующим тысячу долларов. В таком вложении он видел больше смысла, чем в моих щедрых пожертвованиях на дело Люсиль Кон. После этого нас единственных во время забастовки обслуживали на всей линии, и мы продолжали получать лед и другие посылки. Когда забастовка закончилась успехом, нам предоставили бесплатный проезд. На этом маленьком поезде мы ездили в соседнюю деревушку Кавальер, где был магазин, и Ле Канадель, где пили «Перно» у мадам Октобон. Тем не менее бóльшую часть своего времени я проводила не в этом игрушечном поезде, который гудел, как экспресс, но в нашем «ситроене», колеся по побережью в поисках еды. Я многие годы ездила наперегонки с этим поездом, но тщательно избегала встреч с ним на опасных перекрестках, где часто случались смертельные аварии. Так погиб сын нашего маляра — он попал под колеса на мотоцикле. Маляр принял соболезнования со слезами на глазах и в типичной французской манере сразу же попытался продать мне его мотоцикл.

Многие годы мы жили без электричества и поначалу даже без телефона. У нас был старый холодильный ящик, и каждое утро нам поездом привозили лед. Его сбрасывали рядом с путями, и нередко мне приходилось ехать в Кавальер, где его выгружали по ошибке. В тех краях не было травы и пастбищ, а как следствие — и молока. Из настоящих городов ближе всего к нам находился Ле Лаванду. Там было почтовое отделение, из которого к нам каждый день на велосипеде приезжал почтальон. Я удивлялась, что он вообще привозил нам почту, потому что наша буйная овчарка кусалась и бросалась на любого человека в униформе. Ее как-то раз оставила у нас Габриэль Пикабиа. Мы обнаружили Лолу привязанной к апельсиновому дереву, и нам не оставалось ничего иного, кроме как принять ее в подарок, несмотря на ее свирепый нрав. К тому же, со всеми людьми не в униформе она была милейшим созданием. Мои безуспешные надежды увидеть роды воочию наконец сбылись благодаря Лоле, которая родила на нашем диване в гостиной. Она совершенно не осознавала, что вот-вот станет матерью, и очень трогательно этому удивилась. Я заставляла ее принять собственных щенят и ухаживать за ними. Мы оставили себе трех или четырех из них, и они выросли неуправляемыми. Они носились вместе с Лолой по округе и грызли всех кур у себя на пути. Нам постоянно приходилось платить за убитых птиц и один раз даже за тех, которые могли бы родиться в будущем. Позже мы завели девять кошек, и собаки иногда сжирали котят прямо при рождении.

У нас был итальянский садовник по имени Джозеф. Вместе с Лоуренсом они разбили прекрасный сад, но собаки без конца переворачивали его вверх дном, и Джозеф мечтал избавиться от них. В надежде склонить нас к этому он каждое утро собирал в саду лопаткой все их merde[12] и складывал на террасе неподалеку от стола, где мы завтракали. Мы месяцами гадали, почему собаки выбирали это место для справления нужды, пока я не догадалась, что это происки Джозефа.

Все наши служанки были итальянками, и как следствие кухня и кладовая содержались в ужасной грязи. Настоящее чудо, что мы ни разу не отравились гниющей на жаре едой и нечистотами. Постепенно мы обеспечили себе комфортное существование — вернее сказать, это была заслуга Лоуренса. Мы обставили наш дом красивой венецианской мебелью, но Лоуренс настоял на том, чтобы мы купили несколько удобных кресел и диванов. Он отремонтировал дом и сделал в нем очаровательную маленькую библиотеку. После этого он распорядился построить большую студию над гаражом для Клотильды. В конце концов в нашем владении оказалось четыре дома — еще один мы построили на отдаленном краю нашего участка для Боба и Эльзы Котс.

Прамускье стал нам настоящим домом, и со временем мы чувствовали это все больше. Теперь мы действительно могли назвать эту страну своей, а поскольку Лоуренс был почти француз, мы даже имели здесь корни. Постепенно к нам стало приезжать все больше и больше людей.

Одной из первых нас навестила Мина Лой с дочерями, Джоэллой и Фаби. Мина нарисовала фреску в своей спальне; на ней были лобстеры и русалки с солнечными зонтиками, привязанными к хвостам. Мы, наконец, ели хорошую еду, после того как наняли поваров из школы «Кордон-Блю» в Париже и заманили одного из них к себе на постоянную службу новым набором медных кастрюль. У нас был винный погреб, и Лоуренс следил, чтобы в нем всегда хватало вина. Помню, как в начале нашей местной жизни одна служанка слила вместе все вино из открытых бутылок, разделив только по цвету — красное или белое.