Читаем На острие меча полностью

…Он целыми днями ходил по камере — взад — вперед, десять, пятнадцать, двадцать километров, заполненных мыслями. Память работала безотказно, и он извлекал из ее недр детали, письмена, которые, казалось бы, давно должны были стереться со скрижалей… Голос Испанца, его руки с нервными тонкими пальцами… Горшок с цветами на окне в пловдивском доме, где помещалась редактируемая им «Правда». Однажды горшок исчез, на его месте появился перевязанный трехцветной лентой пакет. В нем была бомба и письмо: «Даем три дня. Если не уберешься, взорвем редакцию». Фашистские террористы демонстрировали патриотизм — краски на ленте повторяли краски национального флага… А какой номер телефона был в конторе? 40–36. А дома? 4-20-64… Нет, не забыл! И лица друзей — Форе, Эмила, Янко, Сашо Георгиева — не утеряли отчетливости черт. Он видел их так, словно друзья были рядом, шли вместе по дороге, проделываемой им от угла до угла, километр за километром… С ними он беседовал — мысленно, разумеется. Говорил с Эль, давал советы сыну, как жить, как добиться того, чтобы не было стыдно ни за один миг, из отмеренных тебе судьбой. «Слушай, Митко! Ни один человек не может существовать без идеалов. Надо только различать идеалы подлинные и мнимые. Надо уметь отмести красивую формулу, пустопорожнюю фразу об абстрактном благоденствии или, скажем, о всеобщем братстве и взять себе как руководство для дела те философские категории, которые насыщены конкретным содержанием… Ты не понял? Хорошо, я буду конкретнее. Марксистско-ленинская философия — вот единственная наука, дающая нам истинные идеалы, достижение которых выведет человечество из тупика… Слушай, Митко!..»

Он останавливался, обрывал себя. Сын не услышит, а написать нет возможности. По-прежнему не дают ни бумаги, ни карандаша. Заявить протест? Кому!

Пеева давно не допрашивали. Не было ни очных ставок, ни вызовов к прокурору, хотя тюремное начальство известило, что дело перешло из ведения Дирекции полиции и РО в производство полковника Любена Касева. Юридические нормы предусматривали новые допросы и иные следственные действия для обоснования обвинения, но у полковника Касева, очевидно, имелись свои взгляды на законность, и он решил, что формальности не имеют значения. Значит ли это, что приговор предрешен? Возможно… 681-я статья и положения Закона о защите государства — смертная казнь… «Готов ли ты, Сашо?.. Да. Я готов и спокоен».

Перемена декораций в правительстве Пеева не обольщала. Добри Божилов был ставленником Филова, а тот играл в регентском совете первую скрипку. Пеев помнил их обоих: угрюмый, с волевой складкой у рта, Филов и суетливый Божилов, с округлыми жестами и безвольным подбородком. У этих курс не изменится. Их мессия — Адольф Гитлер, и только он один. Значит, процесс пойдет по заранее заготовленной схеме, и единственное, что следует попытаться сделать, — хоть как-нибудь облегчить участь товарищей. Стоять намертво: «я и Эмил — вот и вся группа. Остальные — жертвы полицейского оговора. А Владков? Злополучное штатное расписание, похищенное им в штабе полка, — роковая ошибка! — дает Касеву возможность требовать смертной казни и для Владкова. Как его спасти! Молодой, совсем мальчишка еще…»

В Дирекции полиции Гешев привел Владкова на очную ставку. Не лицо у парня было — маска. Синяя, вздувшаяся. Синяки, бугры, шрамы… Спросили, указав на Пеева: «Узнаешь этого господина!» Тот ответил: «Впервые вижу». — «Ты же ему передал штатное расписание полка!» — «Передал, кому следует. А кому — не скажу. Пытайте — не скажу».

Пеев закусил губу, резко встал.

— Гешев! Дай парню сесть! Вызови врача. Неужели не видишь — он еле держится!

— Обойдется. Думай лучше о себе, доктор.

Владков благодарно посмотрел на Пеева.

— Спасибо. Я сильный, не упаду.

Все ты держишь в себе, память! И руки Испанца, и изуродованное лицо Владкова, и каштаны на бульваре Дондукова, сладко пахнувшие в пору цветения. Здесь ты гулял с Эль, в маленькой сладкарнице покупал пирожные, шел куда хотел: в Борисов сад, в кино, домой, на окраину, к шоссе, ведущему на Витошу… Было и не было.

А что будет?

В первой декаде октября полковник Касев наконец соизволил вспомнить о формальных нормах закона. Прибыл в тюрьму, вызвал Пеева в допросную, раскрыл папочку.

— Вам предъявлено обвинение в шпионаже. Вы — юрист, и я не считаю необходимым растолковывать вам смысл параграфов. Вам понятно, что влечет за собой занимаемая вами позиция отрицания? Боюсь, адвокату не удастся привести смягчающих вину мотивов… От имени суда предлагаю: полную правду — на стол; взамен — жизнь.

Пеев холодно улыбнулся.

— Насколько я помню, вы тоже юрист, полковник?

— Доктор права, как и вы.

— Странно. Законовед обязан знать, что, предлагая сделку обвиняемому, да еще от имени суда, он совершает уголовное преступление. Вы не прокурор, вы уголовник, милостивый государь!

— Оскорбляете? Оружие бессильных…

— Не трудитесь продолжать! Я не оскорбляю вас, а констатирую факты. При демократическом режиме вас бы судили.

— Я не желаю дискутировать… Есть у вас дополнения, заявления, ходатайства?