каждый третий московский дом,

принимавший в себя не всякого

только тех, кто читал Булгакова

синий или коричневый том, —

открывался одним ключом.

На застойном такси податливом

наносить визиты приятелям

по ночам – образ жизни той,

что твоей уже побывала

и, как женщина, предстояла,

искушая в ночи пустой

не умом и не чистотой.

И в года дележа повального —

«долга интернационального» —

мы во всех углах во главу

меж гитарой и тарой ставили —

непричастность – и тем отстаивали

наше право на трын-траву,

общий трёп и свою Москву.

Наш состав был резервным, милые,

потому как мы люди мирные:

не элита, не диссида,

не затейники соцтруда.

На запасном пути состав стоял,

зарастая травой и здравствуя,

и казалось – что навсегда…

4

А ты, продвинутый провинциал,

слова спрягал, науки проницал —

тестировал Москву на эти темы.

За то, что был открыт самим Ю. Щ.

(в то время Юркой), сладко трепеща,

взирал на жизнь доставшейся богемы.

Не всё понравилось. Но, боже мой,

как не хотелось в свой Заводск, домой! —

на обожанье к бабам, слобожанам…

и в коготки губернского ГБ,

которое и так уже в тебе

подозревало сходство с партизаном

и паразитом… Ты для этих мест

знал слишком много. И, входя в подъезд,

не зря, конечно, мельком озирался…

И телефон развинчивал не раз…

И рукописи жёг… Где б ты сейчас,

останься там, с Орфеем состязался?

В Москву! В Москву! – ты годы положил,

не пожалел ни времени, ни сил,

склоняя златоглавую старушку

к сожительству. И все-таки она

уберегла от койки у окна.

Хотя сама похожа на психушку.

Но в сумасшедшем городе приют

ты обретал всегда – конечно, тут:

в Очакове, провинции столичной,

от станции кварталах в четырёх,

в трёх стойбищах невинных выпивох,

в берлоге неопределенно-личной.

И там глоток свободы был, и там

дымы душили небо, по путям

составы сизым инеем пылили

и стёклами звенели в кухне той,

что вкупе с комнатёнкой холостой

мы «Крейсером», сподобясь, окрестили.

Здесь было всё. Раздолбанный диван —

тебя он ждал, хоть болен ты, хоть пьян,

хоть там уже обосновался кто-то.

Подполье было, и бутылки в нём —

их можно обменять на пиво днём

(лишь по утрам брала тебя дремота).

А ночи напролёт – пиры, друзья

и разговор, что прерывать нельзя,

тот разговор, клубящийся похмельем,

сродни любви и роскоши

общения – ни ты, ни наш топтун в плаще —

таких богатств мы нынче не имеем.

На ветер бросили, в пустой эфир,

сыграли в ящики чужих квартир…

Теперь бы хоть собраться – да куда там!

У Толика опять надутый вид.

По Сан-Франциско Загал шестерит.

Пошёл Ю. Щ. народным депутатом.

И Пашка, похмелившись, в кресло влез.

А что до Альхена… Ну хватит! Если есть

читатель – у него друзья другие,

к тому же Альхен, вождь румяный наш,

никак не вписывается в пейзаж…

Но странною бывает ностальгия!

То человека вспомнишь не того,

то времена – ещё странней того —

с тоской щемящей. Потому, конечно,

что с юностью повязаны твоей…

А времена – хоть не было подлей —

размеренно текли и безмятежно.

Страна пила. Но, выпивши, спала.

Порой рыгала – тоже не со зла —

когда в Москве закуской разживалась.

А ты по ней гулял, куда хотел,

и, что ни лето, на югах потел,

к её груди обильной прижимаясь.

И в Коктебеле или Судаке

строчил стишки, валяясь на песке,

и знал, что их прочесть необходимо

и Павлу, и Андрею… Не салон,

а круг друзей свой диктовал закон.

Да что там! – не забыть тебе времён

Очакова и покоренья Крыма…

5

Сначала друзья умещаются в автоответчики:

– Всё-что-хотите-говорите-после-гудка…

И ты торопливо свои оставляешь пометочки

на поле магнитного черновика.

А позже, с годами, друзья твои превращаются

из автоответчиков – попросту в голоса,

которые ночью, как будто гудки, приближаются

с других концов города и перед сном полчаса

терзают тебя, вызывают в прожитом сомнения

и ужас потери… В бредовый навязчивый звон

сливаются… И обрываются через мгновение,

когда уже за полночь твой зазвенит телефон.

6

– Кто говорит?

– Он.

– Откуда?

– Оттуда.

– Оттуда нельзя позвонить!

– Фьюить!

– Что я, по-твоему, умер?!

…Зуммер…

7

Но однажды мы собрались.

Толя пел, и бубнил Борис.

А притихшая Нина громко

перебила: – Один из нас —

тот, кто первым наше предаст! —

как мне жалко его, подонка!

Промолчали. А Юра вдруг

побледнел, поглядел вокруг —

и навеки исчезла Нина.

И тогда он пошёл опять

обнимать гостей, целовать,

бормотать невнятно и длинно.

И обиделся Анатоль

и сказал: – Я вам лабух, что ль? —

И сказал: – Испортили песню… —

И сказал: – Если я ловлю

баб и бабки, я ж вас люблю,

хоть поэт я не столь известный.

– Матерь-Господи! – возразил

Павел… Дождь из последних сил

барабанил в окно – напрасно…

Юра встал: – Не желаю знать

ничего, что знать не хочу! —

И кивнули ему согласно.

А в окне отражались мы.

Как узор на стекле, из тьмы

проступали. И видно было,

что от зябкой бездны сейчас

ерунда отделяет нас —

старой рамы крестная сила.

Нас двенадцать было как раз

(«жалко, не было с нами вас», —

как сказать ты уже собрался).

Как сказали бы сто из ста,

не хватало только Христа —

каждый сам, как умел, спасался.

Вот и Альхен учил из угла:

– Надо делать, делать дела,

дело делать! – и суетливо

розовел. Но его никто

не услышал. Мы все Годо

ожидали нетерпеливо.

Так откуда пиявка на

сердце? Разве твоя вина

в этом? – просто состав распался,

испарился, махнул под откос…