какой набор летающих тарелок

висел в столовых наших над столом!

Вокруг вовсю вертелись разговоры,

в интеллигентных семьях и полу-

интеллигентных возникали споры —

глядишь: уже тарелки на полу!..

А черепки потом повыметали —

что ж, поиграли… – так и не поняв:

то ли наврали, то ли впрямь летали…

Теперь всё больше – о биополях,

о том, что смерти нет…

Ну а эта… как её?.. по-русски Женя —

исцеляет просто руконаложеньем,

даже, говорят, взяла патент.

Шизофреник, паралитик, импотент —

приходи любой, о доле не скорбя,

руки вмиг она наложит на тебя,

все напасти снимет как рукой…

«Все напасти снимет? Как?» – «Рукой!»

И – «посмотрим» скажет слепой,

«послушаем» скажет глухой,

«пощупаем» скажет беспалый —

на надежду цены не упали.

На надежду цены высоки:

дай на лапу за касание руки.

Обувай, безногий, ботинки! —

выпустили Джуну из бутылки!

…Кто сказал, что трудно быть богом?

Человеком куда тяжелее.

В боги проходить случалось многим —

и не жаловались боги, не жалели.

Хоть и хлопотно следить за каждым смертным,

с их же помощью следили, поспевали.

Даже помыслы в вину вменяли смирным,

ну а резвым – то, о чём не помышляли.

Страшный суд – и тот легко вершили.

Невозможно переутомиться:

за Всевышнего потел Вышинский,

прел Медведь в ежовых рукавицах…

Но об этом всуе – не годится?

Хор

Мы больны, мы очень больны —

исцелите нас, подлечите! —

недоевшие дети войны,

наш отец был вождь и учитель,

не до нежностей было ему,

хоть порой по головке гладил…

Наша Родина-мать в дому

не хозяйкой была – оладьи

не пекла по утрам в печи,

всё крапиву для нас копила.

Есть хотелось – ну хоть кричи! —

так откуда возьмётся сила?

И теперь болезни любой

мы подвержены в наказанье…

Нам бы надо полный покой

и усиленное питанье.

Нам бы надо массаж, загар,

эликсирчик из заграницы.

Мало Крыма и Карловых Вар —

Монте-Карлы давай и Ниццы!

Иль уж лучше – да где же взять? —

нам бы специалиста такого,

чтоб пойти за него помирать

были все как один готовы!

Часть первая

Продолжение

…Он – это тот, кто может, как в ломбарде,

всю жизнь твою в копейках оценить,

и, как учитель, подходящий к парте,

расправу за провинность учинить.

Он – эпопею пишущий писатель,

всё знающий, чего не может знать.

Пусть не Спаситель твой, зато – спасатель,

по должности обязанный спасать.

Он – это тот, кто всё-таки вернётся,

когда уходит вечером во мрак…

И вот с высокими лучами солнца,

вдоль косогора, где отцвёл табак,

по твёрдо утрамбованной дорожке

шёл Он – дедок с седою бородой,

точнее – сизой. И в своём лукошке

нёс три картошки с пасеки домой.

Он шёл один под солнцем распалённым,

хлебнувший истины провинциал, —

по этим выжженным, жёлто-зелёным

холмам – и ничего не прорицал.

Он слышал раньше всё, что скажут люди,

собравшиеся во дворе его.

Что им ответить – он не знал по сути.

Не мог он им ответить ничего.

«Раздам, чего, медок-то этот, – думал, —

съедят! Тут, если б с каждым – самому!..

Сын, что ли, там у этой?..» Ветер дунул.

«Вот бы дождя!» – представилось ему.

Стояли часовые кипарисы

перед литой оградою двора.

Уже готовы были испариться

под ними тени…

                     – Чёртова жара! —

И больше он не скажет нам ни слова,

Лука, плутишка, старый человек,

с лукошком, бородёнкой, – бестолково

над микроскопом проморгавший век.

Сам ни семьи, ни сына не наживший —

словно не живший!..

Часть третья

Примеривал их судьбы на себя

(держал в уме, что Слово – вот лекарство),

судил, рядил в тряпьё – и, не скорбя,

на время оставлял и на пространство

намеренное – ну их! Или так:

пусть мучаются, если заслужили,

а сам не друг ты им, но и не враг —

одна и связь: одновременно жили

в пространстве том… Примеривал семь раз,

не жмёт ли где, не слишком ли свободно

в той или в этой шкуре… И, смирясь,

решал в своей остаться – пусть не модно,

пускай не по сезону, что теперь

на том дворе, где нет тысячелетий,

а только года три стоят и в дверь

стучатся, и собой пейзажик летний

являют: закопчённое окно,

как будто впрямь Америку, открыли,

а за окном виднеется одно —

бугор, дорога и до неба пыли!

И если кто-то смотрит в телескоп

на это, кроме рока, тьмы, металла —

что видит? Что всемирный был потоп

совсем недавно – суши слишком мало.

И пыль над ней – как будто табуны

спасались от беды. И ясно сверху

уголья городов ему видны

и чёрный дым от них, разъевший сферу

хрустальную. И – никаких границ.

И к Риму Третьему Париж поближе,

чем Павлодар-второй… И только лиц

не разглядеть. Но опускаться ниже

не стоит. Лучше свитком свет свернуть —

и вот уже мы все как на ладони:

и эта… как её?.. – осталась суть

одна – в ней что-то галочье, воронье,

цыганское. А кто же не прощал

обман цыганке – наглый да в угоду

обманутым? Кого же не прельщал

соблазн взглянуть в грядущее как в воду,

пусть даже мутную? Кто не ловил

в водице мутной золотую рыбку?..

И этот, что сынка не пощадил,

отец родной с отеческой улыбкой,

знакомой всем до дрожи, до ре – ми —

фа – соль – горох – Царь – Бог – Иван Четвёртый —

Пётр Первый!.. От верёвки да тюрьмы

монаршья власть… И страшен даже мёртвый.

И тот… И та… И старец-травяник,

целитель, всё-то лечит, всё-то учит:

что пить, что есть. И чем это старик

плох – не пойму! Сам никого не мучит,

единственное – продлевает чуть

страданья. Ну а разве это плохо?