Читаем На моём веку полностью

Еще когда жульничество с имуществом БМП готовилось, я получил жалобу от председателя недавно созданного там независимого профсоюза, точнее обращение поступило от рабочих, поскольку молодой профсоюзник, поплатившись за свою принципиальность, лежал дома с разбитой головой. Мы ездили в пароходство на общее собрание коллектива, которому, чтобы получить от него согласие на сдачу лакомых объектов в аренду (с правом преимущественного выкупа), заморочили голову обещаниями. Депутат Д. Запольский пытался объяснить рабочим, что им ничего не достанется, но простые работяги свистом согнали его с трибуны. Естественно, наши опасения оправдались.

В октябре Б. Ельцин в своей речи на съезде сказал: «Мы недопустимо долго обсуждали, необходима ли частная собственность. Тем временем партийно-государственная элита активно занималась личной приватизацией. Их размах, предприимчивость и лицемерие поразительны».

Пока Егор Гайдар предпринимал отчаянные шаги, чтобы остановить надвигающийся голод, Комитет по вопросам экономической реформы и собственности Верховного Совета и Госкомимущество (его возглавил Анатолий Чубайс) искали способ остановить бесконтрольное и неэффективное растаскивание народной собственности.

Лауреат Нобелевской премии по экономике Фридрих Хайек еще в начале ХХ века писал: «Наше поколение напрочь забыло простую истину, что частная собственность является главной гарантией свободы, причем не только для тех, кто владеет этой собственностью, но и для тех, кто ею не владеет. Лишь потому, что контроль над средствами производства распределен между многими не связанными между собой собственниками, никто не имеет над ними безраздельной власти, и мы, как индивиды, можем принимать решения и действовать самостоятельно».

Все верно, конкуренция — одно из важнейших условий свободы и прогресса, но кому и как передать оставшиеся 200 тысяч промышленных предприятий и еще сотни тысяч других, находившихся на балансе российского правительства объектов? Даром или за деньги? На аукционах? А если по фиксированной цене, то кто ее установит?

В России 22 республики и 147 миллионов самых разных людей — среди них есть те, кто будет любой ценой рваться к богатству и власти; есть безум­цы, мечтающие о реставрации коммунистической диктатуры или об «особом» пути; наконец, есть нищий и разучившийся работать на себя дремучий народ, который хочет изобилия и еще всеобщего равенства.

А полагаться можно только на себя. Надежды на то, что в переходный период Запад окажет России поддержку, аналогичную той, что по «плану Маршалла» получила послевоенная Германия (по сегодняшнему курсу это 13 миллиардов долларов при численности населения в три раза меньше нашего), не оправдывались…

Проблемы разгосударствления предприятий вставали и перед капиталистическими странами. Причины были в той же неэффективности, коррупции и воровстве.

Послевоенная реформа директивной экономики в Германии и Японии шла под жестким контролем стран коалиции. В Чили после провалившегося социалистического эксперимента либеральные реформы провели без оглядки на общественное мнение, в условиях жесткой военной диктатуры.

В Югославии и Польше плановая экономика существовала не столь долго, в обществе сохранился дух предпринимательства и уважения к частной собственности, но и там реформаторы не избежали ошибок. Попытка Польши приватизировать промышленность через продажу предприятий инвесторам результата не дала, покупателей оказалось меньше, чем хотелось.

В 1980—1990-х годах правительство Англии рассталось с четырьмя десятками крупных госкомпаний. Но там было кому продавать, а устоявшиеся экономические отношения, отработанное на практике законодательство и уважение к закону позволили определить реальную цену (с учетом санации, спроса и проч.). Так, кабинет Маргарет Тэтчер выручил от продажи только трех крупнейших госкомпаний 17 миллиардов фунтов стерлингов. Эти деньги пополнили казну, а несколько миллионов англичан стали акционерами проданных фирм, причем большинство из них стали успешно работать.

Параллельно с Россией та же задача разгосударствления решалась и в восточной части объединенной Германии, но там была возможность полноценного выкупа предприятий их бывшими или новыми состоятельными владельцами. При этом от них были получены гарантии создания 1,5 миллиона рабочих мест и выделения инвестиций на сумму 210 миллиардов марок.

В постсоветской России приватизацию ограничивало не только отсутствие легальных частных капиталов, но и архаичное, стойкое неприятие неравенства и богатства. Если искать его корни, они — в традициях старого крестьянского «мира», которые позже трансформировались в равенство рабов распределительной системы.