Читаем На краю полностью

— Надо б не забыть предупредить проводницу, чтобы разбудила завтра, слышь, Коль, — подбрасывая на колене тугой, перевязанный бечевой узел и пробираясь по узкому проходу общего вагона, говорил Тихон Пилюгин своему другу по этому путешествию и соседу по деревне, — ты ж знаешь, как я сплю… Ох ты, господи, да рази я нарошно. Ну извиняй, извиняй, я нечаянно. Ах ты, господи… — заизвинялся он перед кем-то.

— Ты где там? — позвал его шедший впереди с огромным чемоданом, перевязанным веревками, Николай. — Чего ты там разговариваешь? Договоришься — места позанимают.

Надувшись и покраснев как рак, он опустил чемодан на пол, расстегнул пальто, оглянулся. За ним, загородившим проход наглухо, толпились люди. Он быстро снял с головы шапку, вытер ею взмокшую лысоватую голову, раскрасневшееся лицо, потом снова рванул с полу чемодан, надув щеки от натуги, схватился свободной рукой за лесенки, за блестящие железные подпорки, к которым приятно было прикасаться — на них, на прохладных, отдыхала надсадившаяся тяжестью рука.

Пройдя так несколько шагов, Николай снова останавливался перевести дух и загораживал проход, чтоб никто не смог его обойти и, не дай бог, занять их места. И опять кричали на него:

— Мешочники проклятые!..

Он же, вытирая обильный пот с лица («Откуда льет, зараза…»), только подмигивал Пилюгину, который воровато озирался на напиравших сзади людей и доверчиво смотрел Николаю в глаза.

— Э-эх, — рванул опять свой чемодан Николай, — это ж надо столько наложить. Забеситься можно.

— Коль, а Коль, — громким шепотом шипел сзади Пилюгин, — давай пошибче… Вишь, люди серчают.

— Ко-ово? — снова бросил на пол чемодан Николай. — Да ты не обращай на их внимание. Подумаешь…

— Да что это за нахалы такие, — кричали сзади раздраженные пассажиры.

— Товарищ проводник!..

— Да вызвать милицию, и все тут.

— Дайте им по шее!..

— Коль, брось ты это, а? Коль! Давай трогай, слышь… А то и вправду, — шелестел на ухо Николаю застегнутый на все пуговички, низенький, плюгавенький Пилюгин, подталкивая в широкую спину Николая своим крохотным, почти ребячьим кулачком. — Коль, а Коль! Ну я тя прошу…

— Нахапают…

— Потому в магазинах и нет ничего.

— Вот из-за таких вот…

— Н-ну, пошла, мил-л-л-ая, — двинулся дальше Николай, перебрасывая рывками чемодан с места на место, подталкивая его ногой, — не надо шуметь, граждане, не надо! Не так уж часто мы вас и беспокоим.

— Да иди ты, черт невдалый, спутался я с тобой…

— Стой! — вдруг остановился Николай и грохнул об пол чемоданом. — Вот они, кажись, наши-то драгоценные. В самом что ни на есть конце. Слышь, сортиром воняет. Значит, добрались до своего места. Ох!..

Он оставил чемодан на проходе, тяжело опустился на гладкую коричневую, в черных папиросных прогорелинах скамью и, откинувшись к стенке, шарахнул головой по зеркалу, отразился в нем целой сотней взмокших Николаев.

— Садись скорей, — подмигнул он другу и указал рукой на противоположную скамейку, — устраивайся с удобствами.

Тихон в изнеможении рухнул напротив, швырнул на полку осточертевший узел. Николай, тяжело дыша, стал, как на ребенке, расстегивать на его шубе пуговки:

— Сопреешь, черт недоделанный…

Николаев тяжелючий чемоданище они взволокли вначале на среднюю полку. Потом корячились под ним, проталкивали наверх. Он же, проклятый, как зацепился за край верхней полки, так хоть ты умри — ни туда, ни сюда. Пришлось Пилюгину держать его с одного боку, шурудить наверху, как все равно гром в небе, приговаривая:

— Держи, Тиша, держи!

Пилюгин стер платочком со лба пот (Маруська, жена его, научила, как и где пользоваться носовым платком) и полез доставать из кошелки провизию — надо было восполнить силы.

Николай с жадностью наблюдал за его неспешными руками, разворачивавшими матерчатую белизну, из которой показался, будто заиндевелый, в крупных солевых кристалликах шмат домашнего свежего сала.

Разложив его на столе, Пилюгин пошарил, нагибаясь то в одну сторону, то в другую, по карманам и достал ножичек-складышок, начал вынимать упрятанное в щель лезвие, да куда там: ногти-то давно постирала работа, мучился-мучился он, пока не выхватил тот ножичек из его рук Николай, не зацепил лезвие крепкими, подсмоленными куревом зубами.

— Эх ты, нескладеха, — пробурчал он.

Пилюгин, нисколько не обижаясь на друга, взял из его рук ножичек и давай циркать по оковалку — соль сдирать. Николай запустил руку в его кошелку, извлек оттуда краюху домашнего тугого хлеба и стал покорно дожидаться, держа ее в руках, пока Пилюгин настрогает с оковалка сала тонкие просвечивающие розовые ломтики.

— Мне с мясцом, — сказал он Тихону.

Тот, склонив голову, сопел, передергивал плечами, шмыгал носом, на лысой его голове мелкими капельками проступил пот.

Ели молча. Долго жевали, глядя в разные стороны, думая каждый о своем.