Читаем На изломе полностью

Так и вышло. Когда до дома оставалось метров десять, дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала мама. Она распростерла руки как большая птица свои крылья, открывая свои объятия единственному сыну, и улыбалась, а по её щекам скатывались блестящие капельки слезинок. Андрей, перейдя на быстрый шаг, влетел на крыльцо. Он обнял маму крепко-крепко и, осыпаемый её поцелуями, оторвал её от земли, медленно закружился вокруг своей оси. Затем осторожно поставил на крыльцо и, поцеловав, в ответ сказал:

– Мам, пойдём в дом. Холодно. Да и вон бабульки уже все в окнах торчат.

И точно, в окнах близстоящих домов виднелись головы любопытствующих соседок. Они вошли в дом.

В полумраке огромных сеней в целях экономии тускло горела одна сорокаваттная лампочка, вкрученная в допотопный электрический патрон. Первое, что бросилось в глаза в этой полутьме Андрею, это секретер и платяной шкаф, стоящие в проходе, а также большое количество картонных коробок, расставленные во всех свободных местах.

– Мама, это что? – спросил он, понимая всю глупость вопроса.

– Это, сынок, наши вещи. В комнатах не поместились, пришлось здесь разместить, – ответила мама.

Вдруг почему-то Андрею стало так обидно за эти шкафы и коробки, за то, что им не хватило места под тёплой крышей, за то, что они теперь мёрзнут в холодных сенях. Он, промолчав, стиснул зубы, быстренько проходя за мамой вслед, вовнутрь дома.

А там ждала уже любимая из тётушек, тётя Галя, от которой он тоже получил свою порцию поцелуев и восторженных слов.

Потом были встречные хлопоты, вручение привезённых подарков, разговоры, вопросы, рассказы о своём житие-бытие. Всё было мило и складно, как бывает, когда происходит встреча близких и любимых родственников. И только один мамин рассказ всё поставил на свои места, вернув на место чувство вины, которое уже потихоньку начинало улетучиваться. Это рассказ мамы о том, с какими трудностями и лишениями ей пришлось покинуть своё нажитое место. Как издевались над ней местные таможенники при выезде из Узбекистана, как заставили выгрузить весь контейнер до последнего узелка для досмотра, откровенно намекая на взятку. И как наплевательски отнеслись к ней власти по приезде в родной город, убивая её своим равнодушием и безразличием. Всё это вызвало в нём ярость и негодование на всё и на всех, да такую, что, попадись кто-нибудь сейчас из тех, о ком рассказала мама, ему под руку, реанимацией бы дело не ограничилось. Этот рассказ отложился тяжёлым осадком в сердце Андрея.

Затем приехала его двоюродная сестра, Люба. Тема разговора сменилась сама собой, переходя на бытовой – родственный уровень, на повседневную жизнь и повседневные хлопоты. Люба была старше Андрея на девять лет. Всегда в далёком детстве и юношестве она пыталась играть с ним роль строгой и заботливой наставницы. Даже сейчас, когда мальчик Андрюша по прошествии времени превратился в капитана Минина, Люба всё равно периодически сбивалась на строгий наставнический тон, пытаясь поучать его. Но теперь эта её привычка только забавляла его. Ему было просто хорошо в кругу родных и близких ему людей. Он давно уже не испытывал такого ощущения умиротворенности, успокоенности и внутренней защищённости. Служба, армия, война внутри страны, которая то вспыхивала, то затухала, теперь это всё казалось было где-то там, далеко за стенами этого старого деревянного, но очень уютного дома, где в дровяной кухонной плите так по-домашнему потрескивали берёзовые поленья.

«Жаль только, что мы сейчас не дома, в Красногорске», – неожиданно подумалось Андрею.

И чувство умиротворённости неожиданно пропало, и почему-то тягуче засосало под ложечкой, появилась нервная и возбуждающая обострённость, участился пульс, и какие-то непонятные импульсы встряхивали его изнутри с учащающейся регулярностью. Такие ощущения у Минина первый раз были в далёком 1986 году, в горах Афганистана, когда ему, сержанту срочной службы, было приказано снять, не поднимая шума, «духа», стоявшего в охранении. Он явственно помнил, как подрагивал нож в его руке от этих внутренних импульсов. Как он прыгнул на спину этого «духа», зажимая ему ладонью нос и рот, яростно полосуя его глотку, хруст под лезвием ножа, тёплую струю, ударившую по рукам, вязкую липкость чужой крови. С тех пор такое состояние всегда возникало в минуты опасности и тревоги, правда, со временем оно стало контролируемым. Но не сегодня.

Андрей посмотрел на руки, они дрожали. Не понимая причины напавшего на него беспокойства, Минин взял со стола бутылку водки и налил себе полстакана. Выпил. Прозрачная жидкость, согревая внутренности, расплылась по телу…

«Нет, не отпускает».

Налил ещё. Выпил.

«Нет. Не то».

– Ну, вы пока беседуйте, а я пойду покурю, – сказал Андрей маме и вышел из комнаты.