Начав плакать, она уже не могла остановиться. Я завернула ее в мохнатую простыню и прижала к себе, дав вволю поплакать. Она рыдала, а я приговаривала:

— Все в порядке, милая. Что за идиотская ванна, бедняжка моя! Но ты ничего не повредила, не сломала... — повторяла раз за разом глупые мантры утешения, таща ее вниз по лестнице в кухню, где наложила лед, чтобы снять опухоль.

Она сидела у меня на коленях, держа примочку, а я обнимала ее, прижав к себе. К моему удивлению, спокойствие мое не уступало ее огорчению, и вскоре она, по-видимому не без моего влияния, стала успокаиваться, позволив утешать себя и баюкать. Рыдания стали глуше, а потом и вовсе прекратились. Мы сидели молча, и ее разгоряченное влажное тело липло к моему. Постепенно надо всеми ее чувствами возобладало любопытство, и она подняла руку, чтобы ощупать шишку.

— Ну, как она тебе? — спросила я. — На что больше похожа — на яйцо или на бильярдный шар?

Она коротко засмеялась, издав сквозь зубы звук, похожий на кудахтанье.

— Мама всегда говорит, что шкафу от этого хуже, чем мне.

— О, понятно. Так ты бьешься об него регулярно, да?

— Сте-елла... — прохныкала она и тут же обмякла на моих коленях, прислонившись ко мне. В этой позе мы застыли еще на несколько минут. Как я понимала, мы обе очень устали.

Я одела ее в пижаму и расчесала ей волосы, аккуратно, чтобы не задеть шишку. Все это не отрываясь от повтора «Милая, я боюсь детей» по телевизору. Если Лили казалась совершенно успокоившейся, то я была в нервозном состоянии. То место, когда гигантские насекомые-кровопийцы бросаются в атаку, окончательно меня взбудоражило.

Когда картина кончилась, мы приготовили горячий шоколад и отправились наверх, в постель Анны. Еще не было девяти, и за окном лето вершило свой победный ход. Я задернула шторы, чтобы не видеть ядовито-розового закатного неба. У меня слипались глаза. Пусть с Полом побеседует автоответчик. Если я не возьму трубку, он поймет, что это потому, что мне нечего ему сообщить. А насчет убранства гостиницы я могу узнать и попозже — например, завтра утром. Я должна выспаться, ведь завтра с утра пораньше — в школу.

Мы немного поиграли в полумраке в слова, потом наступило молчание. Она уютно устроилась в кольце моих рук. Ей было удобно и так уютно. Мне тоже. «Ты справилась, Стелла! — где-то в тайниках мозга нашептывал мне тоненький голосок. — Ты на самом деле справилась!»

— Мама завтра возвращается, правда? — спросила Лили вдруг минут через десять, когда я была уверена, что она спит.

— Очень может быть, дорогая, — сказала я. — Подождем, посмотрим.

Отсутствие — Воскресенье, днем

Он вынес ее на воздух и солнечный свет, подальше от запахов и испарений химикатов, подальше от тьмы, на луг возле озера, в место, куда он предлагал отвести ее в первый день, прося ее остаться в качестве гостьи, на что она тогда ответила отказом.

Несмотря на высоту местоположения и поздний час, было все еще жарко — такой благословенный, такой неанглийский зной успокаивает, одновременно лишая энергии, делая тебя вялой и равнодушной. Место он выбрал в тени, падавшей от дерева с раскидистой кроной, но тень, разумеется, передвинулась вместе с солнцем, и теперь она находилась на солнцепеке и зной насыщал ее тело, а яркий свет проникал под веки. Это было первым, что она ощутила, —ливень сверкающих золотых иголок, падающий на нее, норовящий просочиться сквозь закрытые веки.

Она открыла глаза, и яркость была такой ослепительной, что ей пришлось тут же опять их закрыть. Ее подташнивало, и тело было тяжелым и неповоротливым; казалось, ей ни за что не удастся подняться с кресла. Тяжести телу прибавлял и какой-то лежавший на ней груз. Что-то лежало у нее на коленях, придавливая ее к сиденью. Она открыла глаза и на этот раз заставила себя взглянуть. На коленях ее лежала картонная коробка, похожая на коробку из-под обуви, но гораздо больше — может быть, из-под дамских сапог. Сапог Паолы...

Она жива и лежит в саду с сапогами Паолы на коленях.

Мысль эта, осенив ее, заставила приподняться и чуть ли не встать на ноги, но удерживать равновесие было все еще трудновато, и она вывалилась из кресла, коробка кувыркнулась с ее колен и, упав на траву, раскрылась, разбросав содержимое.

Она поняла, что сейчас стоит на четвереньках посреди моря собственных фотографий: разных размеров глянцевые черные и белые отпечатки всевозможных поз и ракурсов, фотографии, снятые в кафе, у зеркала, в постели; она, одуревшая от наркотика и бодрая, счастливая и испуганная, с раной и в добром здравии. Такое количество. Видимо, все, что он наснимал.

Рядом она увидела два больших конверта. Она надорвала один, и из него фонтаном посыпались негативы — темные тайные клочки застывших мгновений, сноски к хронике помрачения рассудка, ныне завершенной. В другом конверте она обнаружила свой бумажник, пухлый от набитого туда запаса банкнот. Она посчитала их количество — 50 000 лир. Хватит на какой угодно обратный билет — хоть на авиа, хоть на железнодорожный. А на самом дне лежал ее паспорт.