Читаем Мы – русский народ полностью

Но что они создали? Что они могли предложить, кроме своего непросвещенного всезнайства? «Трех богатырей» и «Боярыню Морозову», шишкинские пейзажи и классическую портретную живопись они решили затмить «Черным квадратом» и трупоподобной «Обнаженной»; «Войну и мир» вознамерились «переплюнуть» «Конармией»; князя Мышкина заменили Остапом Бендером, тургеневских дам — Эллочкой Людоедкой, а романтичного Алеко — Коганом из продотряда. Вместо величественно-торжественного памятника Скобелеву они возвели уродливую фигуру Воровского, вместо русского барокко и ампира изобрели бездушные коробки, вместо «Чайки» и «Жизни за царя» поставили на сцене «Клопа» и «Мистерию-Буфф». Мейерхольдом пытались заменить Станиславского, Бабелем — Шолохова, Утесовым — Шаляпина, Верой Холодной — Марию Ермолову. Возникает совершенно уместный вопрос: «Неужели нельзя было удовлетворить свое честолюбие по-другому, не трогая русских деятелей русской культуры?»

Ведь было же так до революции! Но, в отличие от дореволюционной еврейской интеллигенции, «новаторы» не хотели быть составной частью русской культуры. Провозгласив приход нового искусства, а себя — его носителями, они вынесли русской культуре смертный приговор. И понятно почему. Рядом с ней их «новообразование» выглядело в лучшем случае примитивно, по существу же — «голым королем».

Русоненавистничество 1920–х — начала 1930–х годов сопровождалось непрекращающимися попытками перестроить быт коренного населения страны. Прямым нападкам подвергается основа основ человеческого общества — семья, как хранительница национальных, религиозных и фамильных традиций, а по оценке Троцкого — «архаическое, затхлое и косное учреждение…». Людям предлагается жить по законам природы, отвергается стыд, брак сводится к формальной записи в регистрационной книге, вынашиваются идеи об общественном (стадном) воспитании детей. Целомудрие, верность, ревность объявляются пережитками прошлого, остатками собственнической психологии. Идеалом становятся семейные многоугольники типа «Брики и Маяковский». В русле этой политики осуществлялась и скотоподобная «социализация женщин», создавались сельскохозяйственные и промышленные коммуны. Экономическое стимулирование производительного труда подменялось трудовой повинностью, формированием трудовых армий, прямым обманом доверчивых людей, которые завлекались на стройки красивыми словами: «Через четыре года здесь будет город-сад», а потом и просто принудительным трудом осужденных. Русские люди стали терять свои имена. Поддакивая «нововведениям», новорожденных называют Марленами и Владиленами, Ноябринами и Октябринами, Кимами и Сталинами.

В стране отменяются народные праздники, под запретом оказывается рождественская елка. Религиозные праздники теперь обязательно рабочие дни. Упраздняются общепринятый календарь и воскресенье, как общехристианский выходной день. Вводится пятидневная, а затем и шестидневная рабочая неделя. И все это под хвалебные отзывы обслуживающей интеллигенции: «Утопия стала реальным делом. Непрерывная производственная неделя выбила наше время из календарного седла. С уничтожением сонного провала, которым был седьмой, воскресный день, страна пребывает в постоянном бодрствовании» (Л. Кассиль).

Перестройка быта русского народа, как составная часть так называемой культурной революции, находилась в неразрывной связи с еще одним колоссальным экспериментом — коллективизацией сельского хозяйства, проводившейся комиссарскими методами. Как свидетельствует историческая литература, более 15 млн человек подверглись «раскрестьяниванию». Миллионами исчислялось количество заключенных и спецпереселенцев. Около миллиона было расстреляно, еще больше погибло от невыносимых условий спецпоселений. Репрессии в первую очередь коснулись самых активных, самых трудолюбивых и способных к сельскому труду крестьян, обеспечивавших достаток своим семьям, создававших новые рабочие места для односельчан и поставлявших городу львиную долю сельхозпродукции.