Читаем My Joy (СИ) полностью

Они встретились после школы, когда Доминик, проведя все положенные уроки, направился на стоянку, где его ждал Мэттью. Как правило, тот освобождался раньше и, за имеющееся в его распоряжении время, успевал прогуляться до продуктового магазина, купив там себе что-нибудь съестное. Когда Ховард вылавливал его на скамейке, стоящей недалеко от стоянки, тот был уже сыт и доволен настолько, что сходу начинал приставать, шутливо выворачиваясь, когда учитель пытался ухватить его за ухо или дать подзатыльник. Этот раз не стал исключением – они старались вести себя так, словно ничего не произошло; Доминик пытался быть осторожным в словах и действиях, усевшись на своё место и уставившись вперёд.

На исходе последнего урока он вспомнил тот сон. И хотел рассказать об этом Мэттью, чтобы непонимание, возникшее между ними, возымело иной смысл – ведь Доминик назвал его именем человека, которого когда-то самозабвенно любил, не из-за того, что перепутал их. Джим пришёл к нему во сне с самыми добрыми намерениями. Он улыбался ему, позволял смотреть на себя и ждал чего-то, чтобы окончательно раствориться в воздухе. И эти объятья оказались самым настоящим прощанием. Ховард пытался что-то сказать, но слова отказывались быть произнесёнными, и с губ срывались только жалкие выдохи, сопровождаемые паникой. Ему кивнули, улыбнулись и приложили палец к губам, призывая к молчанию. Слова не требовались, потому что они ничего не значили. Доминик даже и не думал забывать о нём, хранил память как нечто неприкосновенное, что невозможно вынуть из души и забыть в один прекрасный день. Джим, казалось, был благодарен ему за одно только это, и, прощаясь, прошептал одну единственную фразу:

– Будь счастлив.

И Доминик понял, что будет делать всё, что от него потребуется, чтобы выполнить это обещание, которое он даже не успел дать Джиму. Тот ушёл – окончательно и бесповоротно, обняв на прощание и едва ощутимо коснувшись губами его щеки.

Доминик рассказал об этом Мэттью. Тот слушал молча, даже не шевелясь, и под конец вздохнул – тяжко и совсем не наигранно.

– Я такой идиот.

– Не говори глупостей, – приободрил его Ховард, потрепав по плечу. – Ты ничего не знал.

– Я мог бы быть учтивей и применить хотя бы чуточку логики, потому что… Потому что за десять лет вы…

– Перестань, Мэттью, – Доминик сжал пальцы. – Здесь нет твоей вины.

– Каково это – так долго быть с кем-то? – спросил подросток.

Ещё в начале года он не посмел бы задать подобный вопрос.

– Спустя какое-то время это становится привычкой, – Доминик улыбнулся, погружаясь в воспоминания. – Ты знаешь, что можешь положиться на этого человека, оказавшись в какой угодно ситуации – в том числе и самой абсурдной. Он поддерживал меня во всех начинаниях, даже когда я вздумал начать рисовать картины.

– Ты рисовал картины? – Мэттью приподнял одну бровь в удивлении.

– Не очень долго. Все мои потуги на творчество заканчивались тем, что я выбрасывал накупленные материалы, а Джим потом по полчаса выуживал из мусорного ведра тюбики с краской и склеивал рисунки, над которыми я корпел по несколько дней… Он был по-настоящему терпеливым, а я не отличался этим качеством, прекрасно зная, что смогу положиться на него, когда оно потребуется.

– Мне хотелось бы стать для тебя такой же опорой, но я приношу только проблемы и беспокойства, – Мэттью окончательно повесил нос, во всех смыслах.

– Давай-ка мы съездим куда-нибудь? Может быть, в кино? Давненько мы с тобой туда не ходили.

– Ты так нагло переводишь тему разговора, – он рассмеялся и стрельнул глазами в сторону учителя. – Я согласен.

– Ты ничего не должен мне, я говорил об этом, и скажу хоть тысячу раз, если потребуется. Ты своего рода тот, кто должен брать, а не отдавать – я с радостью дарю тебе внимание, потому что мне нравится это делать. И я готов делать это столько, сколько захочешь именно ты.

– Больше всего мне стыдно за то, что я сказал Полу, что не хочу видеть тебя. Вдруг он что-нибудь заподозрит?

Доминик хотел бы рассказать ему обо всём, что имело место быть в начале января, но не имел на то права. Он сжал руль пальцами и завёл мотор, надеясь, что на этот вопрос Мэттью не требовался ответ. Тот больше не произносил ни слова, уткнувшись в телефон; он набирал то ли сообщения, то ли что-то ещё. Они выехали со стоянки, направившись в центр города, и через несколько минут Беллами начал болтать о прошедших выходных, не выдержав этой гнетущей тишины, нарушаемой только шумом мотора.

– Я включу радио? – между делом спросил он, рассказывая до этого про Кирка, который умудрился получить за день три удовлетворительных оценки; его сарказм по этому поводу и удивлял, и отчего-то восхищал.

– Почему нет? – Доминик сам сделал то, о чём Мэттью спрашивал, и салон незамедлительно наполнили звуки современной песни, в которой смысла было едва ли больше, чем в отстукивании пальцами импровизированного ритма по поверхности руля. – Как твоя песня? Ты дописал её?

Мэттью сжал губы и задрал нос. Это могло значить только одно.

– Я до сих пор не прочь помочь тебе с этим.