Читаем Муравьи революции полностью

Цитаделью, за которой мы скрывались от монотонности каторжной жизни, была библиотека. Библиотека складывалась из книг, приносимых политическими, за период существования политической каторги, начиная с революции пятого года. Кроме того издательства через третьих лиц присылали в централ все новинки научной литературы, которая приносилась в тюрьму нелегально. Была и нелегальная литература, которая вплеталась в религиозные или патриотические книги и таким образом скрывалась от зоркого глаза жандармской агентуры. Новые книги обычно в общий каталог не вносились, а хранились конспиративно среди книг библиотеки и выдавались только членам коллектива. Делалось это потому, что на каторге разрешалось иметь только старые книги и журналы, новые же издания запрещались.

По договорённости с начальником централа заведывание библиотекой было передано политическим, что дало возможность поставить библиотеку на должную высоту.

Библиотека была не только нашим спасением, но и основной нашей теоретической закалкой. Коллектив имел значительное количество интеллигенции, имевшей высшее и среднее образование, в большинстве своём входившей в партию эсеров. Наша большевистская группа имела довольно крупного, теоретически подобранного большевика-интеллигента, естественника т. Тохчогло (подпольная кличка Емельян).

Из интеллигенции нашей камеры составился кружок преподавателей по социально-политическим наукам и по математическим. Образовались кружки по алгебре и геометрии, по высшей математике, по политической экономии и естествознанию. По последним вёл беседы т. Тохчогло, по математическим наукам руководил инженер Лагунов. Группами и одиночками занимались языками, философией, некоторые увлекались беллетристикой.

Утренняя часть дня протекала главным образом в этих занятиях, прерывавшихся на короткие тридцатиминутные прогулки. После обеда большинство спало час, а иные два. Скудная пища обессиливала, и люди, даже ничего не делая, физически уставали, сваливались на свои постели и засыпали. Некоторые сидели за письмами или играли в шахматы, искусно сделанные из хлеба. Был у нас в четырнадцатой камере свой летописец — Третьяков Сергей, рабочий Путиловского завода, получивший каторгу за участие в экспроприации ряда сберегательных касс, произведённой по постановлению совета безработных в 1905 г. или в 1906 г. Все арестованные впоследствии были приговорены к смертной казни и благодаря ещё слабой политической сознательности многие подали прошение о помиловании, в числе их и Третьяков. Своего поступка Третьяков не простил себе: когда коллектив, учтя все обстоятельства его политического падения, извинил его поступок и предложил ему быть полноправным членом коллектива, он ответил:

— Вы мне можете простить, но сам себе я этого никогда не прощу. Буду по-прежнему вместе с вами бороться и, если нужно, умру, но полноправным революционером себя не буду считать…

Так и остался он у нас в коллективе гостем за всё время пребывания его на каторге.

Серёжа, как все звали его, был неутомимым летописцем не только нашей камеры, но и летописцем всей александровской каторги. Он вписывал в свои объёмистые тетради все малейшие события изо дня в день. Описывал всех более или менее интересных типов каторги, состояние погоды, мелкие и крупные перемены в составе администрации. Всё, что привлекало его внимание, заносилось мелким убористым почерком в его тетради. К сожалению, след Серёжи после каторги я потерял. Третьяков был весёлый и весьма подвижный, любил чистоту и всегда ругался за малейшее её нарушение. Своей хозяйственной суетой и ворчливостью он вносил в нашу жизнь постоянную шумность шутливого и весёлого характера.

Учёба и чтение обычно заканчивались в первой половине дня. После обеда и отдыха происходил «галдёж», то есть всякий мог делать, что ему хотелось. Это, были часы, когда рождались споры не только общественно-политические, но и бытовые, вытекающие из личных взаимоотношений. Были и ссоры, но это была уже низшая ступень наших будней и возникали они не особенно часто. После вечерней поверки обычно заслушивали получаемые с воли новости или читали газетные вырезки, и в эти же часы главным образом велись политические дискуссии.

После свистка «спать»… Часть укладывалась в постель, а часть сидела над книгами, читала, изучала языки или писала. К одиннадцати часам каторга уже погружалась в мёртвую тишину, изредка нарушаемую обрывистым звяканьем цепей или стоном спящих.

Так протекала наша будничная жизнь внутри нашей четырнадцатой камеры. Иное положение было в других камерах коллектива. Там будни окрашивались работой в мастерских, в библиотеке и на внетюремных работах. Поэтому учёба и чтение занимали менее значительное место в жизни этих камер.