Читаем Муравьи революции полностью

— Опять четырнадцатая бузит против политики коллектива, надо дать отпор бузотёрам…

Руководству не раз удавалось наши принципиальные позиции представлять коллективу как простое бузотёрство и срывать поставленные нами перед коллективом политические вопросы. То же произошло и на этот раз. Решение четырнадцатой камеры было поставлено на обсуждение всех камер коллектива и подавляющим большинством было провалено.

Внешнеполитические вопросы заостряли партийные отношения коллектива, внутренние политические вопросы определяли революционную степень коллектива, состояние его революционной тактики и степень сопротивляемости коллектива как революционной силы.

1913 г. принёс каторге вообще большие надежды и разочарования. Приближался юбилей трёхсотлетия дома Романовых. Это событие явилось некоторого рода проверкой принципиальной устойчивости всех членов коллектива.

Юбилей всероссийских держиморд подготовлялся как событие большой политической важности и потому от него ожидали всяческих последствий, связанных с монаршей милостью, в том числе «примирения с общественностью» и амнистии осуждённым за разного рода преступления, в том числе и политическим.

Вот эти-то надежды вызвали оживлённые дискуссии во всех слоях каторжного населения. Уголовная каторга особенно надеялась на царские милости. По совету администрации уголовные собрали значительную сумму денег, купили на них хоругвь и послали царю с поздравлением. Маловеры из уголовных подсмеивались над простаками.

— Эх, вы, фрайера, на краплёную ставите, бита будет, плакали денежки…

Спорили, ругались и даже дрались на этой почве. Особенно затратой на «херугву» недовольными были картёжники.

— И удумали, жлобы, на херугву Николашку поймать. Сколько денег уплыло…

Хотя скептики и скулили, однако юбилея все ждали с нетерпением и надеждой. Большие дискуссии по юбилею происходили и среди политической каторги.

Были сторонники непринятия амнистии, если она в действительности будет, и были сторонники приемлемости амнистии. Первые мотивировали свои позиции тем, что принятие амнистии будет означать участие в ликовании по случаю юбилея врага, поэтому юбилей должен быть встречен революционерами с исключительной враждебностью. Вторые указывали на то, что использование царской амнистии предоставит возможность революционерам продолжать на воле революционную работу. Была и третья позиция, которая формулировалась так: «Нам безразлично: будет амнистия, или нет. Если освободят нас, мы пойдём, а. почему нас освободят, мы справляться не будем».

Большевистская группа и в этом вопросе занимала последовательную политическую позицию: на амнистию ответить письменным демонстративным отказом.

Юбилей, однако, принёс большие разочарования тем, кто надеялся на амнистию. Уголовные «за обман» крыли царя самым махровым матом.

— Вот, гад, последние гроши забили ему на херугву, а он хоть бы тебе чихнул…

— Что, жлобы, лизнули под зад Николашку: на xepyгви из каторги хотели выплыть… Ещё раз лизните… — скулили над неудачниками скептики.

Драки и ссоры, уже на почве обид и насмешек долго царили в уголовных камерах. Среди политических, надеявшихся на амнистию, также произошло некоторое замешательство: все обоснования неизбежности широкой амнистии провалились, провалилась и надежда «отдать свои силы делу революции на воле».

В 1913 г. наша большевистская гpyппa значительно усилилась. Из керченской каторги пришли Тохчогло и Андреев. Тохчогло высокий, стройный, с чёрными живыми глазами, с чёрной бородой на измученном лице. Упорная борьба с тобольскими и нерчинскими палачами наложила та него печать упорства и постоянной настороженности, Тохчогло, студент киевского университета, получил каторгу за вооружённое сопротивление полиции при аресте; отбывал в тобольской каторге, потом был переведён в нерченскую, оттуда в Александровск.

Андреев — низенький, худощавый с остренькой русой бородкой, серые с огоньком глаза иногда смотрели ласково, а в гневе зло кололи, как шилом, металлист, упорный и непримиримый в спорах. Осуждён был вместе с Проминским к смерти за дело томской зкспроприации, казнь была заменена бессрочной каторгой.

Из тобольской каторги пришёл Трифонов, имевший 10 лет за побег из ростовской тюрьмы. Среднего роста, коренастый, как будто немного нескладно вытесанный из камня, угрюмое неподвижное лицо, нависшие брови, выглядывавшие изподлобья чёрные, как уголь, глаза, упрямый лоб создавали впечатление нелюдимого человека. И это был действительно упорный, настойчивый, но нелюдимый большевик.