Читаем Мумия блондинки полностью

Норма изо всех сил кокетничала с президентом Драматического объединения, стараясь заполучить то ли значок его землячества, то ли ведущую роль в следующем шоу колледжа. Я понимала, что пытаться оторвать ее от намеченной жертвы бесполезно, поэтому мы с Элейн вдвоем отправились поддерживать честь выпускного курса Вентворта.

По дороге к двери я потеряла Элейн, но вскоре она догнала меня на лестнице.

—  Дорогая, эта дебелая певичка набросилась на меня и засыпала вопросами о собравшихся. Ей хотелось узнать решительно все про Стива. Пришлось наплести ей всякой ерунды.

Я с тревогой подумала, не слишком ли сильно шампанское подогрело ее воображение.

— Что ты ей сказала?

—  Все, дорогая. О том, что отец Стива будет следующим кандидатом в президенты от республиканцев. Что его семья столь же богата, как Рокфеллеры...— Она проскочила через вращающуюся дверь на улицу.— Ах да, она спрашивала и о тебе. Назвала тебя зеленоглазой аристократкой. Хотела знать, не невеста ли ты Стива.

—  Элейн, дорогая, надеюсь, ты сказала, что она ошибается?

Она захихикала.

—  Наоборот! Заявила, что сегодня вечером он собирается объявить о своей помолвке, а что Норма — получившая отставку блондинка из его богатого приключениями прошлого.

Элейн стремительно метнулась в сторону, избегая столкновения с полицейским.

— Если Пенелопа заметит, что я вот так спотыкаюсь, то придется объяснить ей, будто на меня подействовала неумирающая страсть Федры.

Мы, наверное, выглядели спасающимися от полицейской облавы, когда мчались через улицу. Но огни и толпа так нас ошарашили, что мы проскочили «Кембридж» и очутились в фойе соседнего театра, где афиша гласила, что Джильберт и Сэлливан Репертори представляют новую пьесу «Вокс и Кокс» в стиле модерн.

Мне с трудом удалось втолковать Элейн, что мы перепутали театральные подъезды, а к тому времени, когда мы попали в «Кембридж», зрители уже начали расходиться по своим местам.

Мы сразу же наткнулись на Мерсию Перриш. Мне совсем не хотелось ломать перед ней комедию, ибо все мы ее искренне любили и до сих пор удивлялись, как доктор Хаднатт мог жениться на холодной, некрасивой деканше, когда вполне мог заполучить Мерсию. В белом атласном платье, с темными волосами, зачесанными назад и открывающими высокий лоб, прима английского отделения выглядела спокойной и очаровательной, как нарцисс. Но когда она подошла к нам, я была поражена, увидев незнакомый решительный блеск в ее глазах.

—  Где Грейс Хау? — спросила Мерсия Перриш.

— Наверное, она уже в зрительном зале,— слишком поспешно и услужливо ответила Элейн.— Хотите, мы ее отыщем?

Та поджала губы.

 — Да, мне надо с ней поговорить. Это крайне важно.

Пока я пыталась сообразить, для чего Мерсии Перриш понадобилась моя соседка, Элейн схватила меня за руку и потащила сквозь толпу. Наконец в дальнем уголке мелькнуло розовое атласное платье Грейс. Рядом с ней, спиной к нам, стоял высокий брюнет.

— Наконец-то мы увидим ее таинственного приятеля! — прошептала Элейн, нетерпеливо проталкиваясь к ним. Но когда брюнет обернулся, Элейн замерла на месте, а потом потрясенно сообщила:

—  Эго вовсе не приятель Грейс — это Хаднатт!

Не предупредив меня, она мгновенно двинулась в противоположном направлении.

Ни моя соседка, ни Хаднатт определенно не замечали меня. Грейс стояла у стены, прижав руки к бедрам, а профессор французской литературы, немного сутулый, в вечернем костюме, придвинулся вплотную к ней. Я видела лишь его профиль, искаженные черты лица — он казался карикатурой на самого себя.

Меня поразило, что они уединились, но еще больше — услышанная мной фраза: ’ ’

— Очень сожалею, но вы совершенно не так истолковали мои слова, сказанные вам сегодня в каменоломне. Это досадная ошибка. Неужели вы не понимаете, что бессмысленно уничтожать свой шанс на счастье...

Потрясенная, я непроизвольно вскрикнула, и Хаднатт моментально обернулся. Он не сразу овладел собой, и какие-то доли секунды на лице его, как в зеркале, отражалось смятение. Я увидела, что небольшой шрам на левом виске, обычно незаметный, теперь четко проступил на белой коже.

Затем он сделал бесплодную попытку улыбнуться и удалился, даже не взглянув на Грейс.

Зато я смотрела на нее. И выражения ее глаз никогда не забуду: неестественно блестящие над розовыми щеками и слишком красными губами, они казались одновременно и ликующими, и злобными. Да и лицо Грейс потрясло меня: теперь она совсем не была похожа на ту девушку, с которой я вместе жила, считая, что прекрасно ее знаю.

— Ох, Грейс,— пробормотала я,— скажи, пожалуйста, что с тобой стряслось?

Ничего не ответив, подавляя рыдания, она прошла мимо меня и исчезла в толпе, которая двинулась в зал к началу второго акта.

Я пошла было за Грейс, решившись во что бы то ни стало разобраться в происходящем и расшифровать услышанный отрывок разговора, но передумала. Единственное объяснение, которое пришло мне в голову,— это то, что парень, писавший Грейс, не появился, она была страшно огорчена и непонятно почему сорвала свое дурное настроение на человеке, которого когда-то боготворила, Роберте Хаднатте.