— Слышишь, старик? — повторил Одо. — Твоего сына там жарят живьем. Тебя это радует?

Тамбет опять ничего не ответил, но на этот раз легкая усмешка скользнула по его лицу. Эта усмешка говорила: «Если бы мой сын Яанус был еще в доме, он не позволил бы себя изжарить, как поросенка. Этот поросенок схватил бы сковороду и хорошенько разукрасил бы поварам головы».

Вдруг сквозь шипенье и треск огня донесся пронзительный крик. Пламя настигло бедного Маануса. Его бледное, искаженное болью лицо на одно мгновенье показалось в слуховом окне. Но тут обрушилась часть крыши, узкие языки пламени заметались из стороны в сторону — и больше ни звука, только треск пожара…

Все, кто слышал крик, сбежались, и стали со страхом спрашивать один другого, не был ли это «он сам». Но люди, которые видели лицо несчастного мальчика, ставшего жертвой пламени, молча качали головами. Все недоумевали и изумлялись. «Что он — погиб уже или так и сгорает живьем без единого звука?» — думали они.

С грохотом провалилась вся крыша. Искры рассыпались далеко вокруг, амбар и хлев тоже загорелись, пламя лизало и забор вокруг дома. Люди стали выбегать со двора. Одо наконец очнулся от своего оцепенения. Его спутники хотели бросить старика Тамбета в огонь, но Одо приказал поднять его и отнести в замок.

Весь отряд собрался на опушке леса против горевших строений. Прежнее беспечное веселье исчезло. Спасаясь от огня, уцелевшие унесли с собой убитых и раненых, и тут оказалось, что трое цветущих отпрысков рыцарского рода, бывшие утешением для своих родителей и отрадой для возлюбленных, поплатились жизнью за эту легкомысленную выходку. Кроме того, убито было трое слуг, и глубокие раны давали чувствовать многим участникам набега, что веселая затея превратилась в печальную действительность.

Медленно рушились горящие строения, пока, наконец, не превратились в груды дымящихся головешек. Высокая печная труба еще стояла и, как бы угрожая, поднимала к небу свою почерневшую, задымленную голову. До последней минуты у всех, кто смотрел на пожар, было какое-то странное чувство: им казалось, что исполинская фигура бесследно пропавшего Яануса вот-вот покажется среди дымящихся развалин. Но только синий дым клубился над чернеющими углями и, поднимаясь, плыл высоко в воздухе багрово-серым облаком.

Наконец все сели на коней и медленным шагом поехали к замку. Разговоров не было слышно. Даже грубые слуги не решались хвастаться друг перед другом. Победа была бесславная.

Пожарище на месте усадьбы Метса дымилось до ночи. Наконец пошел мелкий дождь и погасил последнюю искру в куче углей. Высокая труба стояла еще долго, и вороны, не находя знакомых построек, кружили около нее с удивленным карканьем. Пришла зима и похоронила развалины под снежным покровом. Бродячий волк, изгнанный из своего логова, нашел себе убежище в пустой печи. Верхушка трубы, черная как сажа, стала белоснежной. Вороны иногда разрушали ее убор, но зима вскоре заменяла его новым. Кирпичи в трубе обрушивались один за другим, и в конце концов сильный порыв ветра опрокинул ее с таким грохотом, что укрывавшийся в печи волк выскочил, испуганный, и больше сюда не возвращался.

13

Наступила весна. Это была весна 1343года.

Апрель месяц, как всегда, показывал и в этом году свой капризный, изменчивый нрав. В полдень солнце тепло и ясно светило с синего неба, вечером заходило в полном блеске, и запад долго еще горел золотистыми, красными, розовыми и лиловыми красками. Люди радовались и надеялись, что завтра будет погожий день. Но едва потухали последние отблески заката, как с другой стороны небосвода поднимались черные тучи, резкий северо-восточный ветер развеивал их по всему небу, и дождь, смешанный со снегом, с шумом низвергался на землю. Утром небо было серое, ветер холодный, земля мокрая, и струи мутной воды, журча, стекались в пенистые ручейки.

Однажды ненастной ночью — это была ночь под Юрьев день — одинокий всадник остановился на высоком холме, милях в полутора от Таллина. На плечах у всадника была длинная крестьянская накидка, на голове войлочная шляпа, надвинутая низко на глаза. Ночь была, как уже говорилось, ненастная, небо темное, но не сплошь, а местами, точно земля, покрытая кочками. В тучах то здесь, то там появлялись просветы, и тусклые лучи месяца лились на спящую землю. Ветер глухо шумел в окрестных лесах и завывал в ветвях одинокой сосны, над головой всадника.

Вдали на темном фоне леса светились окна замка Лодиярве, точно кошачьи глаза.

— Там собрались гости, — пробормотал всадник, глядя в сторону замка, — сейчас было бы легко уничтожить все это гнездо. Но пусть крестьяне делают что хотят. Я не стремлюсь ввергнуть эту семью в бедствие. Бог с ними!

Хотя на вершине холма, на ветру, вовсе не было тепло, всадник снял шляпу и несколько раз отер рукой лоб. Пелена туч разорвалась, и неверный свет месяца упал на лицо всадника. Лицо у него было еще молодое и, хотя бледное и исхудалое, но мужественное и суровое.