Читаем Мстислав, сын Мономаха полностью

Татар хмуро кивал. Он вдруг почувствовал, что попал, как дикий зверь, в хитроумно расставленный капкан, из которого уже не выбраться. И Азгулуй совсем не был глуп, когда спрашивал про крещение. Но пусть так, пусть капкан, зато… Он представил себе горящие русские сёла, полоняников, угоняемый скот и отбросил прочь сомнения и колебания. Пусть в угорский хомут, в тиски чужой латинской веры, но зато вернётся та, былая жизнь, полная буйных набегов. Это лучше, чем жалкое прозябание в пустой и голодной степи и постыдная беготня от русских дружин. Прав угр, и прав был Атрак, ускакавший в неведомый Гурджистан. И нечего злиться на Азгулуя – этого извечного холуя и труса!

Хан презрительно осклабился и пригласил угра выпить чашу кумыса.

В неудобное время приехал на берега Ирпеня, в Белгород, угорский посол. Кутаясь в тёплый кожух, он коченел от холода, стучал зубами и клял себя за неразумие. Надо было отсидеться в ханском стане, переждать эти лютые морозы. Да и неизвестно, что ждёт его у Мстислава.

За Росью посла встретили сторожевые русские отряды, он ехал на быстрых санях-розвальнях по широкому большаку, мимо холмов и густых перелесков. В голове путались мысли, было тревожно и даже страшно. А если узнают о том, что король Иштван готовится поддержать Ярославца? Как это говорят русы? Посол щёлкнул холодеющими на морозе пальцами… А, «ковать крамолу», вот! Не ждёт ли его сырая и грязная темница? Угр тяжело вздыхал и клал латинский крест…

Высокие валы, мощные городни, широкий ров окружали Белгород. Величаво реяло над неприступной зубчатой башней голубое знамя с белым крылатым архангелом. В город вели деревянный подъёмный мост, полукруглая арка и огромные дубовые ворота, обитые листами меди.

Белгород строился, ширился, на берегу Ирпеня росло шумное торжище, взвивался в зимнее небо чёрный дым из кузниц, гремели молоты, вращался гончарный круг.

Посреди города на холме высился княжеский дворец. Совсем недавно зиждители выстроили его по указанию князя Мстислава. В воздухе пахло свежей древесиной, на просторном дворе непрестанно толклись послы, теснились возки, наезжали гонцы со всех концов Русской земли.

Стареющий князь Владимир переложил на сына все хлопоты управления, и Мстислав, как в омут с головой, окунулся в дела и заботы, стараясь поспеть, где только можно. Благо Новгород научил его многому.

Нёс бремя власти Мстислав твёрдо и спокойно. Казалось, он давно ждал этого. Принимая в горнице послов, выслушивал их долгие сладкоречивые речи, а затем задавал вопросы, всегда неожиданные, точные, короткие, разящие как стрелы. И растерянные стояли ляхи, германцы, ромеи, не зная, что ответить. Им казалось, их раздели, выставили напоказ всему миру в голом виде. И Мстислава зауважали, стали относиться к нему с почтением и боязнью. Знали: достойный наследник у князя Владимира, крепкий умом и духом правитель пришёл на Русь, твёрдый, дальновидный и деятельный…

– Значит, угр едет? – спросил с лукавой улыбкой Мстислав Василька Гюрятича, который, стряхивая с усов, бороды и коца снег, подымался на крыльцо. – Что ж, примем достойно.

«Будет клясться в дружбе. Круль Иштван – тот ещё гусь. За спиною нож острит. Ничего, скажу о Ярославце, поутихнет посол, присмиреет».

Мстислав недавно вернулся с Волыни. Там, зажатый в кольце во Владимире, метался крамольник Ярославец. Все князья встали под начало Мстислава, со всех сторон окружили мятежный город ратные полки. Напрасно слал Ярославец гонцов в Краков и Эстергом, к ляхам и уграм – верные соузники не решались выступить против всей Руси. И Ярославец сдался. На шестьдесят первый день осады его люди и жители Владимира, уставшие и страдающие от бескормицы, упросили своего злосчастного князя открыть ворота.

Мстислав вспомнил серое от лютой злобы лицо зятя, его полные жгучей ненависти чёрные глаза, хриплый голос:

– Нет обид на тебя, княже. Рогнеду клянусь почитать как жену. Вороти мне Волынь.

В пыльном грубом вотоле стоял Ярославец перед тестем на коленях, из-за его плеча испуганно выглядывали младшие братья, Брячислав и Изяслав, совсем ещё отроки; немного в стороне, бледная как тень, поддерживаемая челядинкой, стояла Рогнеда. Слушая Ярославову униженную мольбу, она горделиво тянула вверх голову в парчовой шапочке и с едва скрываемым презрением морщила твёрдый носик.

Мстислав не верил ни единому слову Святополчича, знал: перемирие с ним временное, ненадёжное. Ещё знал: за спиной волынского князя стоит угорский король Иштван, глаз не спускающий с Червена, Теребовли и Перемышля. Заодно с крулём и ляхи – тоже охотники до чужого добра. А за ляхами и уграми смутно вырисовывалась зловещая фигура римского папы…

Поднявшись по крутым ступеням, Мстислав прошёл в покои княгини. Христина в последнее время занемогла, маялась, кашляла, но, кажется, хворь её немного отступила. Сегодня она выезжала на молитву в собор, долго стояла на коленях, молила Господа послать ей облегчение. Сейчас она лежала на широкой постели, тяжело, с надрывом, дыша, вздрагивая от приступов кашля всем своим полным большим телом.