Читаем Мстислав, сын Мономаха полностью

– Ну, тебе токмо б мечом помахать, – засмеялся Владимир. – Хотя и в твоих словах правда есть. Верно смекаете все вы трое. И слово, и вера, и трудности, и меч – всё се объединяет народы, города, земли и делает государя великим. Но, чтобы людей объединить, надобно зажечь их сердца, нужна общая цель, единая для всех. Но как сию цель обрести, постичь? Се – самое трудное в жизни. Вот поганые, кои творили бесчинства, грабили, жгли, разоряли, лютую ненависть возбудили в народе, и со всех концов земли Русской потянулись люди, комонные и пешие, на рать. И не было никаких свар, споров. Богатый не боялся и не обижал бедного, бедняк не помнил о былых притеснениях и обидах; в поле Диком, во степи, стояли плечом к плечу. Теперь же половцы разбиты, и что? Занимаюсь нынче мирным устроеньем державы и вижу: растут силы великие в городах, бояре овладевают новыми волостями и кабалят людинов, купцы богатеют. Тебе, Мстиславе, и без моих слов, думаю, се ведомо. Тебя ли учить? Знаешь ведь новгородцев – зверям, волкам диким подобны, силу свою чуют, лиходеи. Ну да ничего, сыщем на них управу. Ставра сего в цепи закую да в поруб брошу, дабы иным неповадно было. Посадником же в Новгороде поставим киевлянина, боярина Бориса. Верен он нам, вече слушать не будет. Да и сыну твоему Всеволоду наставник надобен.

– Так, отче, токмо не излиха ль ты крут со боярами? – засомневался осторожный Роман.

– Довольно любоваться ими! – властно прикрикнул Владимир. – И без того долго терпим! Новгород яко конь норовистый. Нельзя узду отпускать – понесёт невесть куда. А то, ишь, осмелели, дружины свои завели, закупов, холопов!

– Извини, отец, отвлеклись мы. Не о Новгороде нынче речь. – Мстислав в задумчивости подпёр голову левой рукой. – Баил ты, единая цель нужна. Но где она, цель сия? Цель – токмо когда ворог есть сильный и опасный. Али беда, несчастья, трудности, вот как Роман говорил. Испытание надобно. И выходит, коли его нет, так и единой Руси не будет?

– Так, сыне. Вижу, разумеешь меня, в корень глядишь. – Владимир мрачно кивнул.

– Значит, без ратей, без бед, без горестей земля Русская погибнет? Что ж получается? С расцветом торговли, ремёсел разноличных, храмоздательства, грамоты каждый город стараться будет отложиться от нас?

– И такое есть уже, сыне. На Полоцк погляди. А Меньск? Всю осень под стенами стоял. Зло обуяло на Глеба, пожёг весь град, бес попутал. – Владимир тяжело вздохнул и перекрестился. – Молю Господа, дабы отпустил мне сей грех тяжкий. Ну да что о сём баить?! – досадливо махнул он рукой. – Главное, уразумей: ворог, он наряду со злом великим и пользу кой-какую принести может. Сплотит борьба с ним людей. О том, помнишь, Мстиславе, говорили мы с тобой уже раз? Повторять тот разговор не буду. Остерегу тебя токмо. Ворога, сыне, сам себе не выдумывай. Жди, объявится он непременно.

Мстислав согласно кивнул.

– Отче, мне-то что теперь делать? В Белгород езжать? – спросил он.

– Погоди, успеешь. О многом потолковать надо.

– Ладно. Что об Агафье порешил?

– Замуж надобно её выдать.

– Не рано ли? – Лицо Мстислава мгновенно стало каменно-суровым. – С Рогнедой ведь вон что получилось. Небрежёт ею Ярославец.

– Для Агафьи, сыне, жениха я получше подыскал.

– Кого?

– Мыслю, выдадим её за Всеволода, старшого Ольгова сына.

– Да он, бают, и выпить не дурак, и до баб охоч чужих, – с презрением заметил Мстислав. – Али не ведаешь?

– Умный он, сыне. Видался я с ним, когда на Меньск ходили, и уразумел: се тебе не Ольг, не Ярославец. Уж он смекнёт, что к чему, и Агашу твою, яко лебедь лебёдушку, лелеять будет.

Мстислав промолчал, в смятении прикусив губу. Вспомнился ему Всеволод Ольгович (как-то, случилось, виделись) – полный, высокий, с редкими волосами и большой лысиной на голове, неповоротливый, как медведь, с маленькими и хитрыми, как у половца, глазами.

– Подумать надо. Пойду я, отче, – тихо сказал он, подымаясь со скамьи и кланяясь отцу в пояс.

…Мстислав не удержался и рассказал о намерении отца жене и дочери. Агаша сразу как-то поникла, присмирела, зато Христина осталась довольной. Она только что вернулась из бабинца, где затмила богатством своих одеяний всех первых киевских боярынь. Да и сама великая княгиня Анна, хоть и видела с радостью, что не может Христина соперничать с ней в красоте, завидовала: уж с каким вкусом умеет свейка нарядиться и как выглядит всегда неприступно-величественно! Анне последнее удавалось редко.

– Вот и Агафья устроится. Всех дочерей повыдавал, князь, – рассмеявшись, сказала Христина, когда они с Мстиславом остались вдвоём.

Мстислав лишь грустно улыбался в ответ. Он знал наверняка: уйдя во враждебный дом Ольговичей, Агафья станет с годами далёкой, чужой ему, займётся воспитанием детей, хозяйством и не его, а своего мужа будет держаться и любить. Обрывалось что-то в Мстиславовой душе, ускользало от него навеки, не оставляя ничего взамен. Сначала покинул он Новгород – город, в котором многое было ему дорого и близко, потом расстался, видимо навсегда, с другом Олексой, теперь терял любимую дочь. Боже, сколь жесток и несправедлив мир!