Читаем Мстислав, сын Мономаха полностью

– Родом я, хлопче, из Дубницы, село есть такое на Переяславщине. С младых лет за сохой ходил. Уж стукнуло мне лет двадцать пять, семьёй обзавёлся, хозяйство своё заимел – тут вдруг неведомо откель напасть на нас – половчины. С воем диким налетели, разор чинить стали, домы жечь, скотину забирать. Всех моих кого порешили тут же, кого в полон угнали, я один уцелел, в соломе за гумном укрылся да потом в лес стрекача дал. Ходил-бродил по лесу невесть сколь, потом вышел-таки к купцам на дороге, нанялся к ним на службу. В Киеве побывал, в Чернигове, в Царьграде самом. Токмо единожды опять поганые налетели на обоз наш. Лишь конь верный уберёг меня в тот день от погибели лютой, умчал в лес. Тогда и подумал: в лесу-то, средь зверья, и спокойней всего. Тако и остался тут. Хату срубил, стал на зайцев да на птиц силки ставить. Покуда молод был, и на медведя, и на вепря, случалось, хаживал. Осень каждую ездил – когда в Нежин, когда в Чернигов, когда и в Новоград на Десне. Шкурки продавал, менял на хлеб, на муку, на снедь, на рухлядишку разную. Тем и кормился. Един раз сподобил Господь до Дубницы родной дойти. Поглядел окрест – нет, не моё се место. Никого из родных нету в живых, всюду люди чужие. Крепость тамо топерича с башнями высокими, со стрельницами. Сказывали, то князь Владимир повелел выстроить, дабы от поганых обороняться. Постоял я на холме, где жил когда-то, нет, думаю, не по мне се. Обратно в лес воротился. Тако и живу.

…Дождь продолжался весь день и всю ночь, и только на следующее утро наконец вырвалось из-за лохматых серых туч солнце. Мария ещё спала, когда Ходына с Седоусом, стараясь не шуметь, покинули хижину. Отведя коня пастись на небольшой лужок, расположенный в минуте ходьбы от избёнки, они подошли к растущему на косогоре могучему столетнему дубу.

– С сего древа всё окрест видать. – Седоус легко, как молодой, запрыгнул на толстый сук, поднялся на ноги; осторожно ступая по скользкому после дождя мху, добрался до ствола и полез по нему ввысь, упираясь ногами и руками в крепкие сучья и ветки.

Ходына последовал его примеру. Честно говоря, лазание по деревьям не очень-то было по нраву гусляру, но сейчас верх в нём взяло любопытство.

Стараясь не смотреть вниз (страшно!), Ходына поднялся по стволу до большого дупла, где его уже ожидал старец. Тяжело дыша и вытирая с чела пот, гусляр впрыгнул во чрево гигантского дерева.

– Вон, гляди. – Седоус поманил его перстом и указал вдаль. – Лес, яко на ладони.

Ходына выглянул. Далеко внизу виднелась избёнка, лужок, на котором пасся конь, далее тянулся глубокий овраг, за ним на холме густела небольшая берёзовая роща, а ещё дальше поблёскивало под лучами солнца маленькое озерцо, то самое, которое они объезжали вчера. Вон и старый поваленный дуб на берегу, и сосны.

«Неужто столь близко се?! А вроде далеко казалось. Али впрямь конь жильё почуял и кружил окрест?» – подумал с удивлением Ходына.

Из дупла видно было, как стадо диких кабанов промчало близ озера, как лосиха с лосёнком пришли к берегу на водопой; наконец, как что-то серое метнулось в чащу.

– Волк! – не удержался от восклицания гусляр.

Седоус молча показал ему шуйцу, на которой не хватало мизинца и безымянного перстов.

– Они? – спросил Ходына.

Старик кивнул.

Из избы вышла, зевая спросонья, Мария, удивлённая тем, что в сенях никого нет.

Ходына издал заливистый свист. Девушка испуганно вскрикнула, резко подняла голову и, увидев их, всплеснула руками, словно говоря: «И угораздило ж вас! Как токмо шеи себе не свернули?!»

Вскоре разгорячённый Ходына уже стоял перед Марией на земле, а девушка, глядя на своего спасителя с грустной улыбкой, говорила:

– Муку отыскала я, хлебы в печь поставила, мяса токмо нету.

– Будет мясо, красна девица, – живо откликнулся Седоус. – Уж ентого добра в лесу завсегда хватит. Вот пойдём мы с молодцем, силки да капканы оглядим. Может, птица какая аль косой попались.

…Ещё до полудня Ходына со старцем обошли силки, обнаружили в них нескольких птиц, наловили сетями в озере рыбы и, довольные добычей, улыбающиеся, воротились к хижине.

К тому времени Мария успела отыскать дорогу к берегу озера, вымыла деревянную старикову посуду, ложки, набрала в ведро воды для питья, тщательно вычистила утлую горницу, а сразу как вернулись мужчины, вынула из печи вкусный горячий хлеб с поджаристой коркой. Они сытно поели, развели возле избы костёр и до позднего вечера слушали рассказы старика о лесной его жизни…

Тихо и мирно, в трудах и заботах о хлебе насущном, потекли для Ходыны дни и недели. Песнетворец радовался, видя, что Мария мало-помалу отходит от тяжкой утраты, но в то же время он понимал: вечно это длиться не может, надо везти девушку к отцу.

Уже наступила осень, краснели в лесу осины, желтели берёзы, опадала с деревьев первая листва, когда Ходына решил наконец ехать.