Читаем Мстислав, сын Мономаха полностью

– Что?! – вне себя от злости, заорал Туряк. – А ну, где хан твой?! Веди к нему!

Яростно ударив боднями по бокам коня, он галопом помчался в лагерь Азгулуя.

«Обманул, надул, треклятый! Себе девку забрал! Али попортил да убил! Экая скотина! Ещё доверился ему, супостату!» – пронеслось у Туряка в воспалённом мозгу.

Подлетев к Азгулую, который с озабоченным видом стоял возле тлеющего костра, рядом с трупом толстого торка, он в бешенстве выпалил:

– Сребро взял, а девку украл! Метагая убить велел! Так, стало быть, хан?! А ну, где она?!

– Не гневайся. Сам не знаю, куда она девалась. – Азгулуй недоумённо развёл руками. – Злой дух…

– Ах, злой дух! Дух сей ханом Азгулуем зовётся! – Туряк вырвал из ножен саблю и замахнулся на хана.

В последний миг дошло до него, что совершает он сейчас ужасную ошибку, которую уже не удастся исправить, но ничего изменить не успел. Две стрелы, метко пущенные хладнокровными ханскими телохранителями, пробили кольчугу и вонзились Туряку в грудь. Вскрикнув, боярин выронил саблю и вывалился из седла. Падая, он зацепился ногой за стремя и почувствовал острую жалящую боль в затылке от удара о землю. «Слава Господу, хоть шелом смягчил удар, иначе б и смерть тут же», – простучала в голове у него мысль.

Он ещё понимал, видел, ощущал, как конь тащит его по земле через дорогу, как шелом упал у него с головы, как голова больно ударяется о кочки и камни. Потом вроде они остановились посреди зелёного луга – видно, конь стал жевать траву, и Туряк увидел перед собой осколок неба с медленно плывущими по нему маленьким кучевым облаком. Вдруг небо исчезло, появилось вместо него старческое лицо, он рассмотрел низко надвинутый на чело старца чёрный монашеский куколь, а затем будто провалился он куда-то в глубокую пропасть, лишь чувствовал ещё какое-то время жгучую боль в груди и слышал стоны: свои, чужие ли – понять не мог. Но потом и это исчезло, и Туряк окончательно впал в беспамятство.

Ходына гнал скакуна по ночному лесу, не разбирая дороги – прямо через чащу, овраги, узенькие речушки, ручейки. Конь сам отыскивал путь в кромешной тьме – на небе не было видно ни звёздочки, даже месяц и тот, посветив недолгое время, скрылся за тучами. Лес полон был множества звуков – пения птиц, шорохов, жужжания. То какой-то большой зверь, ломая ветви, пробирался вблизи Ходыны через густые заросли, то пролетал над самой головой филин, шелестя крыльями, то с криком взмывала ввысь напуганная конём невидимая в темноте птица. Здесь кипела жизнь, столь отличная от жизни человеческой и в то же время в чём-то похожая на неё. Как и в мире людей, выживал и царствовал в лесу самый сильный, умелый, изворотливый, шла тут видимая и невидимая вечная жестокая борьба, не прекращающаяся ни на мгновение.

Ходыне не раз в своей жизни приходилось укрываться в лесу, много знал он лесных тропинок, путей, но в такой глуши очутился впервые. Поутру, с рассветом, оглядевшись по сторонам, он понял, в какие заповедные дикие места они попали.

Вокруг тёмной стеной возвышались могучие сосны, меж ними проглядывала кое-где нежная белизна красавиц берёз, гордо и несокрушимо стояли огромные, в три обхвата, дубы, растопырив, словно руки, толстые, поросшие зелёным мхом ветви.

Первое, что почувствовал молодой гусляр, когда осторожно спустился с коня и помог затем сойти на землю Марии, это облегчение и радость оттого, что ему удалось вырвать девушку из лап свирепых степняков и самому остаться целым и невредимым.

Теперь – Ходына был уверен – раз сумели они спастись от торков, то и из чащи сей непременно выберутся.

Но радость его длилась недолго. Мария, закрыв руками лицо, громко разрыдалась, и гусляр тотчас вспомнил о Велемире.

Растерянно стоял он возле плачущей девушки, сжимал уста и не знал, что должен сейчас сказать ей, как утешить. Да и способен ли был молодой гусляр отыскать такие слова, какие иссушили бы слёзы и вызвали на её устах ту очаровательную улыбку, которую много раз доводилось ему видеть раньше и которая вдохновляла его на всё новые сладкозвучные творения?!

– Марьюшка, полно. Не воротишь былого, – наконец тихо вымолвил он.

Девушка обернулась, оглядела его, грязного, с поцарапанным до крови веткой лицом, смешного и неуклюжего в просторных Метагаевых одеждах.

– Ходына, как ты? Откуда се? – хмурясь, указала она на кожаный доспех.

– А, одеянье-то поганое? Дозволь, боярышня, вмиг переоблачусь в свиту.

Ходына достал из дорожной сумы свою долгую белую свиту, бегом помчался в чащу, с ненавистью сорвал с себя одежду торка, отшвырнул её прочь и через несколько минут вновь стоял перед Марией, но уже в обычной своей одежде.

– Заехали невесть куда, – задумчиво промолвил он, глядя ввысь, на зелёные вершины сосен. – Не ведаю, как и выбираться отсюдова. Вот так: из огня да в полымя.

После недолгого отдыха Ходына опять усадил Марию в седло, а сам пошёл пешим, держа коня за повод.

Девушка, бледная, со скорбным лицом, тихо плакала и шептала что-то чуть слышно вздрагивающим от рыданий голосом.

Ходына изредка разбирал повторяемое с горечью:

– Велемир… Любый…