Во рту появился металлический привкус от кровоточащих ранок на губах. Вернулся. Как она хотела его не видеть, не ощущать, не знать. Но Освальд был рядом, в этом особняке, его клеймо висело неподъемным грузом на безымянном пальце. Без его одобрения щенка придется отдать, а Тера впервые этого не хотела. Очень не хотела. Поэтому прижав маленькое тельце к себе плотнее, тряхнула головой и приосанившись, пошла к супругу.

Освальд обнаружился в своем кабинете, не закрытом. Тера пораженно посмотрела на массивный дубовый стол с черным телефоном в самом углу, большой книжный стеллаж с потрепанными, старыми корешками, смотрящими на пустую белую стену с небольшой картиной в самом углу. Освальд стоял у окна и расстегивал запонки на стерильно белоснежной рубашке.

– Освальд, – неуверенно позвала его Тера и тут же передернула плечами. Супруг выглядел уставшим и раздраженным, а когда увидел щенка, который крутил головой по сторонам и принюхивался, то и вовсе сильно разозлился. Желваки носа трепетали, словно Освальд принюхивался и запах ему явно не нравился, как и вид самой Теры. – Прошу, давай оставим щенка?

– Он грязный. Отвратительный разносчик заразы, – угрожающе сказал он и скривился. Освальд ненавидел собак и остальных мелких живностей, которые годились лишь на эксперименты. Поэтому требовал уничтожать всех животных, а этого удавить не успела. Жаль.

Массивный, большой и опасный Освальд, у которого очень тяжелая рука. И кожа пахла формалином, книжной пылью, мылом, лекарствами и всегда была гладкой и сухой. Он смотрел на нее угрожающе, не скрываясь и не врал больше, потому что не было больше смысла. Под этим взглядом, Тера чувствовала себя маленькой и жалкой, оголенной. Она хотела сбежать, как делала это всегда, спрятаться от супруга и не показываться ему на глаза, однако на руках сидел щенок, который настороженно смотрел на Освальда.

Неожиданно щенок зарычал, оскалил мелкие клыки. Это удивило не только саму Теру, но и Освальда. Вот только если она радовалась, то супруг злился, скрещивал руки на груди. Очень злился. Чтобы не нагнетать обстановку, она погладила щенка между ушей.

Прошу, не провоцируй его, маленький.

– Освальд, это единственное, о чем я прошу. Давай его оставим, – дрожащим голосом повторила она и невольно шмыгнула носом. Одежда мокрая и тяжелая, щенок тоже тяжелый, а руки и тело дрожали от страха и холода.

Освальд посмотрел на нее, потом на щенка и тяжело вздохнул.

– Иди помойся. От тебя псиной воняет.

Впервые Тера была благодарна супругу, поэтому улыбнулась слабо, кивнула и быстро вышла из кабинета. В его царстве ей не было места. Дойдя до спальни, Тера заметила парнишку, который склонил голову в поклоне и потянул руки к щенку.

– Я помою его и отнесу на кухню. Там тепло, и еда есть.

Тера погладила собаку между ушей, посмотрела в его глаза-бусинки и пересилив себя, аккуратно вложила его в тонкие руки слуги. Смотрела, как его уносили, вслушивалась в тихий шум особняка и понимала, что вновь одна. Она знала свое место в этом доме, понимала, зачем намыливала кожу до покраснения, высушивала волосы полотенцем и не надевала ничего, кроме тонкой сорочки.

Глаза обожгли слезы, когда Тера дотронулась до железной, холодной ручки. Там, в спальне, уже ждал супруг и новое унижение, усиленное в несколько раз ее просьбой, неповиновением и работой, которая не шла. Растерев слезы по лицу в тщетной попытке стереть, Тера вдохнула, судорожно выдохнула и с силой открыла дверь, запрещая думать о плохом. И хорошем тоже.

Освальд стоял у кровати и придирчиво осматривал белье, словно выискивал там грязь или другие пятна. Наверное, так и было, потому что он педантичен и фанатичен во всем, особенно если дело касалось чистоты и лаборатории. Хотя по отношению к работе Освальд не только педантичен, но и мнителен, поэтому кабинет всегда закрыт, а все бумаги хранились в сейфе.

– Ты долго. Иди сюда.

Это была не просьба. Освальд даже не посмотрел в ее сторону, лишь расстегнул ремень брюк. В этот момент Тера пожалела, что надела сорочку и вышла из ванной. Жалела, но послушно закрыла за собой дверь и подумала о Лондоне. Да, Лондон был прекрасен.

3

Глубокий, приятный голос певца отражался от пустых каменных стен и приобретал совершенно новые, необычные нотки. Тера с наслаждением вслушивалась в немного механический призвук саксофона и скачущий голос. Новенький граммофон с большой, позолоченной трубой стоял на тумбе с литыми ручками, спица бегала по виниловой пластине, подпрыгивала и вновь опускалась. Такой же, но чуть поменьше стоял в библиотеке, только на нем ставили в основном классические произведения. Их Тера тоже любила, но больший трепет вызывал джаз. От звуков саксофона она готова была танцевать и на душе сразу становилось легко.