Читаем Можно всё полностью

В Одессе нас уже ждал Лешка Кувалинни. Мы честно пытались поспать хоть час в грузовике. Условия были идеальные, но сон не приходил. Мы закрывали глаза, притворяясь, что спим, чтобы одна не беспокоилась за другую, но спать не могли физически. Голова дико болела, тело ломило. Удавалось отключаться на минуту, в течение которой я видела Максима в гробу и с ужасом снова открывала глаза. Водитель высадил нас на бензозаправке, где нас перехватил Леша. Он оплатил наш кофе, посадил нас в такси и увез к себе домой. До похорон оставалось несколько часов. В то самое время наши отважные пацаны пытались пересечь границу Приднестровья и Украины. Денис, Федя и Дима прилетели в Кишинев и теперь пытались пробраться в Одессу при помощи Каролины и Лели. На руках у них были приглашения и распечатка с информацией о похоронах.

При всей сложной ситуации между нашими странами причин отказать во въезде не было. Однако Денис и Федя за неимением житейского опыта путешествий дико ступили и, отвечая на вопросы, сказали пограничникам, что были в этом году в Крыму, и пацанам вбили по жирному штампу с тремя годами невъезда в Украину. Я тащила Настю с покерфейсом до похорон с одной только надеждой, что тут нас перехватят и можно будет хоть чуть-чуть расслабиться и осознать, что вообще произошло. Теперь же нам официально предстояло пройти эту дорогу вдвоем до конца.

В двенадцать мы вышли из дома. К этому моменту у меня было четкое чувство, что мы – две старухи, идущие хоронить своего старика. За эти пять дней мы состарились до неузнаваемости. Мне казалось, что это очевидно, что видно, что мне пятьдесят. Что я прикрываюсь телом помоложе, но рано или поздно кто-то подбежит, ткнет мне в лицо пальцем и крикнет: «А я все знаю!» – и мое тело вмиг состарится до внутреннего возраста.

Идти на похороны было вызовом. Родители Макса априори ненавидели нас, считая двумя ведьмами. Многие винили во всем произошедшем Настю. А мы с Настей оделись во все разноцветное, да еще и поменялись одним ботинком, чтобы уж точно прийти с улыбками, не трепать дополнительно своему парню нервы женскими слезами и проводить его достойно назло всем религиозным фанатикам. В цветных очках, мы шагали так смело, как только могли, и пели вслух сочиненную Липатовым песню «Давай займемся любовью». У здания, куда должны были привезти гроб, собралась по меньшей мере сотня человек. Мы прошмыгнули мимо всех в закрытый постсоветский зал, заставленный рядами убогих стульев, упали каждая на свой ряд и откупорили бутылку вина. К нам стали подтягиваться его бывшие любовницы и близкие друзья. Настя смотрела на них с безразличием.

Минута прощания по хуй знает чьим канонам настала. Люди выстроились вдоль стен, вооружившись свечами, и смотрели вниз. Все было готово. Откладывать больше некуда.

– Настя. Пойдем.

Я крепко взяла ее за руку и повела за собой, мимо бабушек с гвоздиками и неизвестных нам людей. Посередине зала стоял красивый дубовый гроб. В секунду, когда мы оказались с ним в одной комнате, она больно вывернула мне руку и дернулась. Все ее тело резко сцепило. Но вскоре она снова взяла себя в руки и смиренно продолжила шагать за мной вдоль стены, не глядя в сторону гроба. Бросив взгляд вперед, я заметила Лелю Горчицу, Тараса, Диму Иуанова, Лешу Кувалинни и Андрея Милева. Все они держали в руках свечи и смотрели в пол.

В ту секунду что-то во мне переломилось: «А ебанутость моя как раз в том, что я могу что-то делать только вопреки ожиданиям окружающих». И вот на моем лице, вопреки всем и вся, появляется совершенно ебанутая улыбка. И я просто не могу снять ее с лица. Я улыбаюсь. Так честно, искренне, за всех улыбаюсь. Я буквально не могу ничего с собой поделать. Я понимаю, что пришла провожать своего любимого, самого дорогого, нет, бесценного друга, чью значимость я так пыталась, но все равно не смогла объяснить читателю на предыдущих страницах. Это круче, чем его свадьба. Это его смерть. Он выходит из этой ебанутой игры. Он вышел. Сам вышел. И он здесь. Свободный от всего этого. Во всей толпе из сотен лиц, полных скорби то ли потому, что так положено, то ли оттого, что они больше не потусуются вместе и не поставят лайк на его новое видео, я ловлю взгляд единственной девушки, которая не смотрит, как остальные, в пол. Она смотрит на меня с какой-то детской загадочной улыбкой. Как будто мы обе понимаем, что все это просто прикол.

На кладбище было дико холодно. Не знаю, как работникам удалось вырыть яму – земля была ледяной. Макса одели в ужасный зеленый пиджак и черные ботинки. Единственный раз, когда я видела Макса в рубашке, – в Доме на дереве. Ту дорогую рубашку ему подарила какая-то девочка. Он же терпеть не мог официальную форму одежды и потому использовал эту рубашку исключительно при строительстве дома, потому что ее было не жалко порвать. Нужно было совсем ничего не знать об этом человеке, чтобы одеть его в зеленый пиджак, ткань которого напоминала обивку старого дивана. То же самое можно сказать и о памятнике, и обо всем, что там происходило…