— Понимаешь, старик, — продолжал Потап, в волнении тряся острой, давно нечесаной бородой: Что же получилось — я нарушил композицию. Вот и упал. И когда, она говорила, что умер кто-то, — умер как раз я. То есть должен был вот-вот умереть по закону искусства, потому что больше не лететь мне, а падать. Тут получается что жизнь — это процесс мешающий упасть. И это не она стала такой, как будто после смерти, как я почувствовал тогда на вокзале — она-то, наоборот, стала легче и взлетела выше, а умер я. — Потап вылил в себя водку и со вздохом, отводя взгляд в строну, пояснил: — Потому что пошел против правды искусства. Вот так-то. Потому что мне совсем не надо было спать с ней, чтобы жить по-человечески. А я, козел, уперся. Думал — мужик я или не мужик? Чего она мне мозги пудрит — ведь любит же! Ну… нравился я ей что ли. А вот видишь, как вышло — мужиком-то я, может, и остался, хотя, если честно, лет шесть уже как с женщиной не целовался. Даже с собутыльницей какой-нибудь. Я все сделал для того, чтобы она перестала быть той чертой, что не дает упасть. Понял старик?

— Понял.

— Опасная она баба. Если ты чего с ней задумал, смотри — впишет тебя в свою картину и, попробуй тогда не соответствовать правде её искусства, конец, тебе старик. Точно говорю — конец тогда. Я всю эту мистику её картин жизнью прочувствовал.

— И квартиры лишился из-за того, что она тебя летящим по небу нарисовала? — усмехнулся покровительственно Вадим.

— Быть я хотел с ней рядом, как-нибудь случайно встретиться. Навязчива мысль была. Квартиру свою я поменять к ней поближе не мог. У меня однокомнатная была, да ещё в Печатниках. Денег много бы потребовалось. Вот и решил купить себе дом рядом с её дачей. Подвернулась такая возможность, я тут же сделал обмен за деньги и стал жителем Батуми, где с тех пор никогда не бывал, тогда же, брат, нельзя, квартиру было купить или продать. Но дом можно было. Вот я на вырученные деньги и купил себе дом на станцию дальше от её дачи. И с тех пор, как из поезда на её станции не выглядывал, ни разу её не видел. А потом я женился. Но жизнь у меня и на этот раз не получилась, хотя она женщина и простая. Без заморочек, вроде бы.

— Выгнала из дома?

— Да не то чтобы выгнала — я сам ушел. Мне здесь, в сторожевом вагончике с Михайловым-Шуйским, поинтереснее будет. Поговорить же опять-таки есть о чем.

— Вот видишь, значит, не в картине дело, пить просто меньше надо.

— Ясно дело, брат. Но все-таки было в том что-то. Не связывался бы ты с ней. Да, правда, сколько лет-то прошло, она, небось, постарела.

— Она и сейчас очень даже ничего.

— Рисует?! Ты видел её картины?

— Какие-то силуэты танцующие. Забавно. Оригинально, я тебе скажу.

— Ты меня за сумасшедшего не прими, но я бы все её работы сжег. Кто его знает — что она там и кому прописала.

— Сам с ума не сходи. Сжег… Смешно. Просто твое воображение, подпорченное длительным воздержанием, тогда на даче разгулялось. То, что ты в поезде оказался, так это она тебя специально споила и положила в поезд, договорившись с проводником. И никакой мистики! Это она тебе все подстроила!

— Подстроила… хм… А я-то ей что устроил? Ты так просто не суди. Как в поезде оказался — это все уже детали. Только живу теперь уже более десяти лет, и как не живу больше — словно в том поезде меня везут — и не вправо, и не влево. И ни одной строки не написал, а ведь детским писателем был, да ещё поэтом. Есть дорога, а пути-то нет.

ГЛАВА 16

— Потап совсем сума сошел, у него уже люди по небу летают, да не как у Шагала — вроде бы спьяну, а прозрачные, — усмехался Вадим, обедая с Борисом. А обедал он, как обычно, на пятнадцатом этаже гостиницы «Москва». Последние дни, с тех пор как жаждущих увидеть Египет или топические страны заметно поубавилось, поскольку не сезон, а любителей европейских культурных ценностей не прибавилось, по той же причине, и работы фактически не было, его обед плавно перетекал в ужин. Вадиму нравилось никуда не спешить, пространным взглядом оглядывать Москву с высоты птичьего полета и не о чем не заботиться.

— А что у вас общего с этим бомжом-то? — спросил Борис