Посол Сабинос, обладатель самых выбритых щёк, как за глаза охарактеризовал его Корней, рассказал, что в Таврике мор скосил почти всё поголовье овец. А положенное количество сукна и пергамента для отправки в Константинополь с Херсонеской фемы никто не снимал, вот и вспомнили старый договор о присылке сукна и пергамента с Яика.

Но Рыбья Кровь рано радовался сему успеху своих княжеских мастерских. В тот же вечер, когда они остались с послом с глазу на глаз, посол заговорил иначе:

— Разве можно прилюдно говорить о военных союзах. У тебя каждый четвёртый — это хазарин, да ещё полно толмачей-иудеев. А в Хазарии полно арабских соглядатаев.

Оказалось, что слухи о биремах на Хазарском море уже достигли столицы Романии и вызвали там большой интерес. И у Сабиноса было два задания: нанять Князьтархана для простого пиратского набега на Персию, или чтобы он там захватил какой-либо город, дабы сковать на несколько месяцев десяти-двадцатитысячное магометанское войско. За первое задание полагалось сорок тысяч золотых солидов, за второе — аж сто тысяч. В пересчёте на более привычные дирхемы это была вообще заоблачная сумма, которая позволила бы князю не только расплатиться со всеми своими войсковыми долгами, но и на год вперёд о новых доходах не заботиться.

Полному счастью Дарника мешало лишь сомнение, как будет доставлено ему это золото, за простое обещание он воевать не собирался. Посол заверил, что сорок тысяч у него с собой, а ещё шестьдесят припрятаны на берегу Итиль-реки и в три недели могут быть доставлены в Дарполь.

Через два дня часть посольских стратиотов в сопровождение двух конных сотен дарпольцев тронулись в обратный путь выкапывать спрятанное золото, а днём позже вместе с остальным посольством выехал в столицу и князь с оставшейся половиной своего войска.

<p>2.</p>

По дороге выяснились дополнительные условия будущего военного союза с Романией: на окончательном договоре вместе с печатью и подписью князя должны были стоять подписи его главных архонтов, на случай если с князем что-то случится. Дарника это дополнение порядком позабавило.

— Думаешь, без меня они смогут сделать как надо? — со смехом спросил он у Сабиноса.

— А на это у нас есть свой архонт, который сделает всё как надо. И в нашем договоре будет записано, что в случае твоей смерти всем твоим войском и флотилией в течение года будет распоряжаться именно он.

— Ты считаешь, что без меня мои воеводы станут его слушаться?

— Если они не будут слушаться, их имена будут преданы огласке, и это покроет их таким бесчестием, что они дальше Яик-реки своего носа не покажут. Да и хазары с магометанами не упустят случая их как следует наказать.

— А хазары за что?

— Хазары считают Яицкое княжество своей неотъемлемой частью и то, что здесь позволено тебе, никогда не будет позволено и прощено другому князю.

О подобном раскладе событий после своей смерти Дарник как-то прежде не думал. Слегка удивляло, что Сабинос ни слова не сказал о нарушении договора самим князем, но позже он понял почему — Новолипов находился совсем рядом с Херсонской фемой, а там одиннадцатилетний княжич Смуга был вполне доступным заложником за своего отца. Такое неприкрытое управление его волей вызывало в нём сильнейший гнев, но приходилось терпеть и делать весёлое лицо, ведь на кону стотысячный золотой куш.

В качестве замены князя ромеи прочили комита Макариоса, и это несколько сглаживало ситуацию. После гибели мирарха Леонидаса Макариос возглавил у стен Хемода ромейскую миру и показал себя толковым и исполнительным воеводой без всякой ромейской спесивости, а раз, зная словенские порядки, соглашается на такое своё архонтство, значит, уверен, что у него это получится.

— А с мирой кутигур тоже справишься? — подначивал Дарник комита, а теперь уже полноправного мирарха.

— Наверно, не страшнее хазар будут, — с улыбкой отвечал Макариос.

Он действительно вёл себя вполне по-свойски, со знающим видом расспрашивал не только о своих бывших комитах с илархами, но и о Калчу и других кутигурских тарханах. О войне Дарполя с макрийцами ромеи услышали уже на Левобережье Итиля и тоже хотели знать всё в подробностях. Особенно изумило их, что двести пленных макрийцев захотели вступить в дарпольское войско.

— Это для вас, ромеев, война — прежде всего всплеск ненависти и ожесточения, — с лёгкой улыбкой объяснял им Рыбья Кровь. — Я же своих воинов приучаю относиться к войне, как к большому состязанию в молодечестве и доблести, чтобы после боя можно было запросто выпить и посмеяться с побеждённым противником. Ну почему бы ко мне, такому великодушному и приятному не пойти на службу.

— А ну как выведают, князь, все твои военные секреты и сбегут к себе домой?

— Так я самый простодушный воевода на свете, — ещё пуще веселился он, — готов хоть вам, хоть хазарам, хоть кому рассказать про все мои секреты. Вот только потом, раз, и придумаю, что-нибудь ещё. А вы все останетесь с носом.

— Если ты такой приятный и великодушный, то почему пленным тудейцам отрубаешь руку? — не удержался от язвительного замечания Сабинос.