Читаем Монстры полностью

Кут пересек переднюю и снял телефонную трубку. Полиция, сказал он сам себе и начал набирать номер. Сколько пройдет времени, прежде чем оно смекнет, что к чему, оставит дверь и перейдет к окну? Окна были освинцованные, но это не послужит для чудовища серьезным препятствием. У священника оставалось в запасе самое большее несколько минут, скорее всего секунд, в зависимости от умственных способностей твари.

В мозгу священника, освободившегося от оков Кровавой Башки, звучал нестройный хор молитв и просьб. «Если я умру, — невольно подумал он, — то наградят ли меня на небесах за такую зверскую смерть, на которую никак не мог рассчитывать обыкновенный деревенский викарий? Предусмотрена ли в раю компенсация за то, что тебе выпустили кишки в вестибюле собственной ризницы?»

В полицейском участке дежурил только один офицер — остальные находились на северной дороге, наводили порядок после вечеринки Гиссинга. Бедняга почти ничего не разобрал в мольбах преподобного Кута, зато безошибочно определил треск дерева, сопровождавший бормотание, услышал вой.

Офицер положил трубку и запросил по радиосвязи помощь. Патрулю на северной дороге понадобилось двадцать, от силы тридцать пять секунд, чтобы ответить. За это время Кровавая Башка успел высадить центральную панель двери в ризницу и теперь громил остальное. Хотя, конечно, патруль этого не знал. После того, что они повидали на месте аварии — обугленное тело шофера, оскопленного Гиссинга, — они превратились в бывалых вояк вроде тех скороспелых ветеранов, что провели на фронте не больше часа. Дежурный офицер потратил целую минуту, чтобы убедить их в срочности вызова. За это время Кровавая Башка проник в ризницу.

Сидя в отеле, Рой Милтон терзался сомнениями, наблюдая за парадом огоньков, мелькавших на холме, слушая сирены и завывания Кровавой Башки. Неужели это действительно та самая тихая деревушка, где он намеревался поселиться вместе с семьей? Он перевел взгляд на Мэгги, которая проснулась было от шума, но потом снова уснула под действием снотворного из почти опустевшего пузырька, что стоял на тумбочке. Он понимал, однако, что она посмеялась бы над ним за то, что он так ее опекает. Он действительно хотел быть героем для жены. И все же именно она по вечерам брала уроки самообороны, пока он набирал лишний вес на деловых обедах за счет фирмы. Ему почему-то стало невыносимо грустно смотреть, как она спит, и сознавать, что он почти не властен над жизнью и смертью.

Кровавая Башка стоял в вестибюле ризницы, осыпанный дверными обломками. Его торс был утыкан щепками, словно подушечка для булавок, из крошечных ранок по мощной туше сочилась кровь. Весь вестибюль пропах вместо ладана его кислым потом.

Он потянул ноздрями воздух, но не почуял запаха человечины. Кровавая Башка оскалил зубы от расстройства, издав тонкий свист глоткой, и бросился к кабинету. Там было тепло, он чувствовал это своими нервами, и комфортно. Он перевернул письменный стол, разбил в щепы два стула — частично для того, чтобы освободить для себя больше пространства, но главным образом из потребности разрушать, — после чего отбросил в сторону каминный экран и уселся на пол. Его обволокло теплом, целебным, животворным теплом. Он упивался этим ощущением, отогревая лицо, мускулистый живот, конечности. Огонь в камине разогрел ему кровь, напомнив о другом огне, который он пустил на поля цветущей пшеницы.

А потом ему припомнился еще один пожар, воспоминания о котором он старательно гнал от себя, но они почему-то все время возвращались: унижение той ночи останется с ним навсегда. Время тогда было выбрано очень тщательно: разгар лета, за два месяца — ни одного дождя. Молодняк Дикого леса превратился в сухую растопку, и даже не погибшие от засухи деревья легко воспламенялись. Его выкурили из крепости со слезящимися глазами, напуганного, ничего не понимающего, а там уже поджидали с пиками и сетями со всех сторон и еще… той штуковиной, что у них была, от одного вида которой он превращался в покорную овечку.