Читаем Молодость без страховки полностью

– Я-то пойду, пойду! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п, – тук, тук, тук, тук, тук, кричал Владимир Иванович на том конце провода, выпучив и без того булькатые глаза свои. Он будто с цепи сорвался. – Думаешь, я забыл? Да я своими глазами всё видел! А собственным глазам я верю! Не верь брату родному, верь своему глазу кривому! – прогремел он, и его понесло, Гаврилов уж не в силах был остановиться – он резал и резал правду-матку, припоминая супруге всё. Начиная со сцены её измены с соседом-извращенцем с верхнего этажа, во всех подробностях, детально пересказывая в который раз, в какой позе около четверти века назад сидела Зинаида Матвеевна на широком подоконнике, возле двери развратника и греховодника, какие именно части её пышного тела были оголены, куда была закинута её левая нога и какой дикий, непередаваемый ужас застыл в её глазах при неожиданном появлении законного тогда супруга, и заканчивая тем, какая она была, живя с ним, мелочная, гадкая и жадная. Не забыл он упомянуть и о десятилетней разнице в возрасте – Владимир Иванович не упускал момента подчеркнуть истинный возраст Зинаиды Матвеевны.

– Ну это уж ты, Гаврилов, совсем!.. Слишком далеко зашёл!.. – пыхтя от злости, выдавила из себя прелюбодейка.

– А-а! Далеко?! – разоблачающе проговорил он и снова: т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – Тук, тук, тук, тук, тук. – Не сметь перебивать меня! Молчи и слушай, не то всё Аврику расскажу! – шантажировал он бывшую жену. Зинаиде Матвеевне слушать его обвинения было малоинтересно, однако трубку она бросить никак не могла, поскольку слишком хорошо знала характер Гаврилова. «Вот ведь идиот! Он ведь и вправду может всё Аврорке рассказать!» – думала она, и ей ничего не оставалось, как молча и смиренно выслушивать упрёки и претензии сумасбродного Владимира Ивановича. – И что мне после такого гнусного предательства оставалось делать?! – мне, неопытному, скромному и робкому юноше? – спросил он, на что Зинаида Матвеевна неосмотрительно прыснула со смеху. – А-а?! Смешно?! Конечно! Чего там со мной чикаться? Ты со мной никогда не считалась! Курва ты, Зинька!

– Ну, хватит с меня! – слезливо сказала она.

– Посмотрите-ка на неё! С тебя, может, и хватит, а я ещё не всё сказал! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук. – И я говорю, что мне тогда оставалось делать? Отчаяние овладело мною – беспросветное отчаяние овладело моей душою! Состояние крайней, так скыть, безнадёжности и безысходности ощутил я! – с грустью молвил Владимир Иванович. На него вдруг нашло то наигранное сентиментально-романтическое настроение, какое обыкновенно находило тогда, когда разговор касался бренности человеческой жизни. В такие минуты Гаврилов опускал очи долу и, печально вздыхая, вытягивал руку вперёд, будто указывая путь к светлому будущему, просил похоронить его под берёзкой, поскольку уж недолго ему осталось жить на этой земле. – Потому как нахаркали в мою открытую, неиспорченную душу. Ты, Зинька, лярва, нахаркала! Глупая, недалёкая ты женщина! – с поистине вселенской тоской в голосе изрекал Гаврилов и, как правило, долго ещё плевался в трубку.

– Ну, всё сказал?

– А что? – весело, совершенно другим тоном спрашивал он. – Злисся?

– Чо на дураков-то злиться, – бубнила себе под нос Зинаида Матвеевна.

– Злисся, Зинульчик! Ой! Злис-с-ся! А ведь чо я тебе звонил! – вспоминал он обычно к концу разговора. – Меня ведь повысили!

– Да сколько ж можно! Одно и то же! Уж десятый раз мне про это говоришь!

– А может (т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук), – мне приятно! А тебе не нравится, что руководство меня ценит, что во мне на работе нуждаются! Ух! Ну и костричная ты, Зинька! – легкомысленно кричал он и снова затягивал: – Ничего, ничего, ничего! Я приду и тебе обойму! Я приду и тебе полюблю. Если я не погибну в бою! Парам-парам!

– Вот идиот! – в сторону говорила Зинаида Матвеевна, но в душе творилось нечто поистине невероятное: радость и какое-то совершенно ненормальное возбуждение, смешанное с предвкушением чего-то волшебного и чудесного.

– Зинульчик! Теперь будем жить по соседству! Хо-хо! Тридцать две минуты пятьдесят пять секунд, и я у тебя в постели! Хо-хо! – Т-п, т-п, т-п, т-п, т-п! – тук, тук, тук, тук, тук! – громко постучал он по деревяшке и бросил трубку.

– Вот ненормальный! – воскликнула Зинаида Матвеевна, довольная не только собой, но и всем, что окружало её в ту минуту: сухой, кряжистой тополиной веткой за окном, падающими, крупными хлопьями снега, унылым свинцово-серым небом, голубем, который присел на подоконник только затем, чтоб испачкать его...

Гаврилова подошла к трюмо и принялась разглядывать себя в зеркале. Сначала долго рассматривала (будто впервые видела, честное слово!) своё грушеподобное лицо с узким лбом и надутыми, сравнимыми только с хомячьими щеками. Потом взгляд её опустился ниже и, не без удовольствия скользнув по роскошной груди седьмого номера, остановился на толстенных ляжках, просвечивающихся через ситцевый старый халат, которыми она гордилась (более того, дорожила ими) и по сей день.