Читаем Молодость полностью

— Вы должны понять их, полковник. Они совершали дела под Екатеринодаром вместе с Корниловым, когда многие из нас еще гадали на кофейной гуще…

— Многие, надо полагать, гадали и сейчас гадают, но я здесь ни при чем. Ни одного дня не сидел я в Совдепии сложа руки, смею вас заверить. Участь России решается на фронте, однако нельзя недооценивать тех вспышек народного гнева, которые потрясают тыловые устои большевиков.

Кружков понимающе кивнул и достал из кармана гимнастерки две гаванские сигары. Протягивая одну из них Гагарину, улыбнулся:

— Видите, как нас опекают союзники… Курим гаванны, шинели носим английские, стреляем из американских винтовок. У нас тыловая база гораздо обширнее, чем у большевиков. И это вторая причина, почему корниловцы с презрением относятся к офицерам, терявшим драгоценное время на уездные восстания и прочую эсеровскую пачкотню.

Гагарин молча раскуривал сигару. Последние слова напомнили ему о Клепикове, с которым связала его судьба, и он почувствовал какую-то неловкость перед самим собой… Не понять было: то ли он стыдился этой нелепой дружбы с авантюристом, то ли огорчался неблагодарностью людей, ослепленных первым успехом и поддержкой великих государств.

— Ну, а если союзники нас оставят? — спросил он в раздумье. — Какой у нас тогда будет тыл?

— Не оставят, — уверенно сказал Кружков. — Ведь они не просто союзники, а наши кредиторы. Им неинтересно потерять одиннадцать миллиардов золотых рублей военного займа, не говоря уже о концессиях. Недавно через Дарданеллы прошли к нам французские броненосцы, а на побережье Черного моря сосредоточилось пятьдесят тысяч иностранных войск.

Кружков, находясь больше года на Юге, мог бы служить ходячей историей развития контрреволюции поя опекой Антанты. Он рассказывал, как еще осенью 1918 года адмирал Ненюков послал старшему союзному адмиралу все документы о минных заграждениях на Черном море, о числе и тоннаже военных и коммерческих русских судов, даже «планы, описания, статистические данные портов и рейсов всего Черного моря, обработанные нашим бывшим морским генеральным штабом». Деникин, поощряя Ненюкова, старался не отстать от Колчака, который выдал американцам военные секреты о русском флоте.

— Вы удивляетесь, Серафим Платонович, что мы не соблюдали элементарной осторожности, необходимой и в отношении друзей? Беда, голубчик, заставляла! Ведь мы на ладан дышали… А тут, пожалуйста: десятого ноября в Новороссийск прибыла иностранная эскадра. Голубовато-серые эсминцы. Грозные крейсеры с дальнобойными орудиями — французский «Эрнест Ренан» и английский «Ливерпуль». Вместе с ними генерал Эредли привез на болгарском пароходе под французским флагом винтовки и патроны, которые нам нужны были до зарезу. Эх, закатили же мы тогда пир в честь союзных гостей!

У Кружкова замаслились глаза при воспоминании о многодневных кутежах в Новороссийске, а затем в Екатеринодаре, куда проследовали английская военная миссия во главе с генералом Пулем и французский дипломатический представитель лейтенант Эрлиш. Он почти дословно воспроизвел речь Деникина на торжественной попойке.

— В этот час возрождения русской государственности, — говорил Деникин, — вновь сомкнулся фронт, и к нам протянулись дружеские руки…

Медленно цедя скупые, бесстрастные фразы, Пуль отвечал на приветствие:

— У нас с вами одни и те же стремления, одна и та же цель. Я послан своей страной, чтобы узнать, как и чем вам можно помочь.

Пуль не терял времени понапрасну. Он ежедневно сносился со своим правительством, и скоро в Новороссийске бросили якорь одиннадцать английских судов с тяжелым вооружением для белых армий. Одновременно войска генерала Томсона, трусливо отсиживавшегося всю мировую войну в Месопотамии, вступили в Баку.

В обращении «К народам Северного Кавказа» Томсон, не стесняясь, открывал карты зарубежного империализма:

«…войска, которые находятся в данный момент под моим командованием в Баку, являются лишь первой частью союзной армии, которая в скором времени займет Кавказ».

Через месяц английский десант, возглавляемый генералом Форестье-Уокером, высадился в Батуми. Интервенты захватывали стратегические пункты, чтобы крепче сковать кольцо блокады вокруг Советской республики. Говоря о восстановлении порядка в России, они думали только о закабалении этой огромной страны, о грабеже ее природных богатств и зверской эксплуатации народа. Поэтому союзный флот спешно принимал в Севастополе от побежденных немцев русские корабли, не допуская на них даже белогвардейцев. Старший адмирал флота англичанин Карльсон приказал занять суда иностранными командами. На русских мачтах взвились английские, французские, американские, итальянские, греческие флаги, и боевые корабли, точно взятые на абордаж, отплыли в Измир для интернирования.