Глава двадцать четвертая

Подъездные пути станции Тихорецкой были плотно забиты эшелонами, а с юга подходили все новые и новые составы. В красных пульмановских вагонах, вымытых мартовскими дождями, везли американские винтовки и патроны, английские снаряды, обмундирование, медикаменты, шоколад, галеты; на платформах вперемешку с длинноствольными орудиями «Канэ» и ромбовидными танками стояли огромные стрекозы французских бипланов. Все это спешно выгружалось с иностранных пароходов в черноморских портах и так же спешно перебрасывалось к линии фронта, где белая армия Деникина готовилась в поход.

Гагарин прохаживался по перрону, разговаривая с маленьким поручиком Кружковым, которого знал еще по окопной жизни прошлой войны. Кружков был пустой, болтливый офицеришка, но с ним удавалось, хотя на время, — избавиться от мрачных дум и постоянной тревоги за жену, оставшуюся на советской территории.

На перроне было тесно. Здесь толпились офицеры «цветных» войск — марковской, дроздовской алексеевской и корниловской дивизий, участники первого, так называемого «ледяного», похода, и новички, недавно вступившие в Добровольческую армию, — рыхлые, седовласые толстяки и безусая молодежь. Многие носили зеленовато-желтые английские френчи и короткие шинели с пришивными хлястиками, на ногах скрипели тупоносые американские ботинки с шерстяными обмотками или блестящими крагами.

Марковцы выделялись своими белыми фуражками и черным крепом на погонах — знаком скорби о погибшем генерале Маркове, который бросал их в первые штыковые схватки с большевиками. Дроздовцы щеголяли малиновой формой, алексеевцы — синей. Однако наибольшей пестротой и зловещей парадностью отличались корниловцы. Дивизия их развернулась из «полка смерти», сформированного генералом Корниловым в семнадцатом году под Могилевом для борьбы с революцией, затем перекинутого на Дон, и погоны ее офицеров символически двоились на продольные полосы, красную и черную, что означало: жизнь или смерть. На рукавах сверкала эмблема в виде голубого щита с белыми костями, мечами и красной разрывающейся гранатой.

Среди фланирующей толпы добровольцев мелькали черкески, папахи и яркие башлыки кубанцев и горцев из личной охраны генерала Шкуро, поезд которого, размалеванный волчьими пастями, стоял на запасном пути. Попадались чубатые донцы с красными лампасами на широких штанах и такими же красными околышами заломленных набекрень фуражек. Гуляла в сопровождении целой свиты поклонников Диана Дюбуа, прославившаяся расстрелами пленных красноармейцев. Она была в гимнастерке с погонами корниловского поручика и узких бриджах, плотно обтягивавших ее высокие бедра.

Офицеры, перемигиваясь, шептали известные всем куплеты:

Но Дюбуа не обращала на это внимания. В толпе мужчин она чувствовала себя как рыба в воде.

В конце перрона обособленно стояла кучка иностранцев. Английские летчики в кожаных шлемах и наплечных ремнях, американский военный наблюдатель в форме лейтенанта, французский капитан Фукэ высокомерно взирали на «цветное» войско, покуривая трубки и сигары.

Второй месяц Добровольческая армия откармливалась, вооружалась и бездельничала, застигнутая весенней распутицей. Гагарина, с риском для жизни перескочившего через фронт и очутившегося на кубанской земле, белогвардейцы встретили с подчеркнутой холодностью. Офицеры-корниловцы презрительно косились на новичка, слишком долго находившегося среди большевиков. Даже самые зеленые прапорщики считали себя выше этого полковника: ведь они мерзли с Корниловым в задонских степях! Им казалось, что уже сделано самое главное и героическое, хотя в действительности не было сделано ничего.

Лишь поручик Кружков искренне обрадовался встрече с Гагариным. Помог ему устроиться и разобраться в обстановке. Сам он происходил из мелких дворян и гордился дружбой с титулованным полковником.

— Вы рассчитывали найти здесь прежнюю офицерскую касту, не правда ли? — спросил Кружков, весело и беззаботно улыбаясь. — Ее нет! В Добровольческой армии, как в сборной солянке, всего найдешь понемногу. Вон князь Емельницкий, а рядом поручик от сохи, какой-то бывший учитель Камардин. Там капитан Парамонов, сын шахтовладельца, тот самый, что изощрялся в искусстве «протирать глаза» отцовским деньжатам… Теперь у этого молодого человека с пожилыми чувствами капиталу — манишка да записная книжка; потому и обретается среди изгнанников рая.

Кружков рассказал, что корпус Шкуро начал действовать в районе Шахты и Деникин намерен бросить туда части Май-Маевского.

— Ничего, Серафим Платонович, — щебетал он своим тоненьким голоском, — скоро начнутся бои, придет новая слава и помирит наше кровное братство. А по пути на Москву вы найдете в Курске дражайшую супругу и будете совершенно счастливы.

— Сказать по правде, для меня такое отношение добровольцев явилось полной неожиданностью, — признался Гагарин.