Читаем Моя жизнь — опера полностью

Невдалеке от старого тверского кладбища плескалась маленькая речка. Около такой речки не мог не задуматься Александр Сергеевич. К этому месту приезжают многие и многие… русские! То ли поклониться вдохновению Поэта, то ли России в целом. Да и не важно кому — на этот вопрос нельзя ответить, этим надо гордиться.

Много печального проносится в воспоминаниях. У озерца, недалеко от больницы, где лечились актеры, сидит знаменитая в ту пору артистка Вера Марецкая. Всегда энергичная и веселая — она задумчива и элегична. Мой спутник Михаил Иванович Жаров окликнул ее: «Что ты делаешь здесь, Вера?» Задорно вскинув голову, Марецкая отвечает: «Смерти дожидаюсь!» «Боже!» — тихо сказал мне другой компаньон по прогулке — красавец из Художественного театра Мосальский. Ждать было недолго всем троим.

Вспоминаются и веселые, даже скабрезные случаи. Простите за них, но за давностью лет и они становятся милыми, доверчивыми.

Узнав о том, что я заболел геморроем, Мстислав Леопольдович Ростропович, который всю жизнь наслаждался возможностью сделать кому-нибудь доброе, оказать помощь, забрал меня в какую-то неизвестную больницу, к неизвестному врачу (кстати, очень красивой женщине) с просьбой к ней «вырезать у Александрыча геморрой». Женщина-хирург действительно оказалась очень талантливой и очень красивой. Слава (так зовут великого виолончелиста все его друзья) быстро завоевал симпатии всего женского персонала больницы и где-то с ним, женским персоналом, уединился. Трое мужчин с весьма непрестижной болезнью остались наедине с красавицей-хирургом. Кроме меня был знаменитый художник Поленов и не менее знаменитый поэт Сергей Михалков. Не знаю, как проходили операции у моих коллег, но оперируя меня, красавица-хирург, желая утихомирить мои стоны и скрежетания зубов, приговаривала: «Тише, тише, не кричите! Вы знаете, как терпелив Сергей Владимирович! А вот на что знаменит Поленов, но даже и не вскрикнул ни разу!» А когда мне стало совсем невмоготу, она сказала: «Тише, тише, дорогой, не дергайте задом, вы мне мешаете… А то я пожалуюсь Славе! Что тогда будет?» И я замолкнул. Было невозможно согласиться с тем, что Михалков, Ростропович и Поленов узнают, что я стонал, когда красивая женщина что-то вырезала у меня в интимном и совсем не деликатном месте. Лишь бы они не узнали, засмеют! Что делать, подъезжая к последней станции своего бытия, невольно вспоминаешь друзей по несчастью.

Многие эпизодики быстро бегущей жизни кажутся подчас незначительными, пустяковыми. Вот меня, главного режиссера Большого театра, зовут в так называемый Бетховенский зал театра, там надо прослушать певиц, желающих поступить в труппу Большого. Слушаю, смотрю. У рояля — пухленькая девушка совсем не аристократичного вида, с манерами средне-привычного уровня того времени. Как и большинство пробующихся в театр певиц, она хочет поразить комиссию исполнением труднейшей арии из оперы «Аида». «Среднеарифметическое» пение пухленькой мещаночки не оглушает, но настораживает. Может быть, попробовать с ней Татьяну в «Евгении Онегине»? Признаться, я и не заметил, как сделал с нею Татьяну, а там Франческу, а там Фальстона в «Фиделио» Бетховена. Каждый день судьба сталкивала меня с этой певицей в фортепьянном зале. А театр все более нуждался в «среднеарифметической» пухленькой девушке, и я все больше репетировал. И Чайковского, и Верди, и Моцарта, и Прокофьева… Только через некоторое время я стал замечать, что вместо пухленькой «среднеарифметической» певицы в театре появилась элегантная, царственная женщина, готовая превратиться то в хитрую плутовку из Виндзора, то в страстную царицу Эфиопии Аиду, то в героического Флорестона, то в очаровательную Наташу Ростову, то в трагическую Лизу в «Пиковой даме». Кто же эта великолепная певица, талантливая актриса? Кто эта женщина, которую можно назвать козырной картой Большого театра? Все это — Вишневская, та, что ежедневно репетирует с дирижерами, ищет костюмы, позы, движения и которая была когда-то… среднеарифметической пухлой мещаночкой. Что такое талант оперной актрисы? Это, отвечаю я, вспоминая Вишневскую, целенаправленная способность к упорной, восторженной работе. Так пухленькая простушка стала знаменитостью Большого театра, служа ему, его искусству, его деятельности и всем, кто на его Олимпе, — Пушкину, Чайковскому, Шостаковичу, Прокофьеву, Верди, Бетховену, Моцарту…