Читаем Моя жизнь — опера полностью

И я строго-настрого велел всем актерам ничего не менять, а сам спрятался на верхнем ярусе, со страхом поглядывая на сцену. Через десять минут я понял, что опытный и талантливый артист «в спектакле», он органично и уверенно исполнял мизансцены и сценические положения, которые ему были неизвестны, но которые возникали у него как точный экспромт под влиянием действий окружавших его партнеров. «Мне было очень удобно в Вашем спектакле, — сказал мне артист после, — извините, если что-то сделал не так или не понял». Но у меня не было к нему претензий. А для себя я решил: это — сила ансамбля, ансамбль включает в себя талант, бездарность же его разрушает.

Репетиционный опыт с разными по характеру актерами приучил меня к мысли, что в работе с оперным актером режиссер должен быть хамелеоном! Судьба определяет человека в актеры, не особо обращая внимания на его характер. А режиссеру приходится потом к этому характеру приспосабливаться, вырабатывая у актера (и особенно у актрисы) черты характера исполняемого образа. Это в кино выбирают типажи, в опере роли распределяют по наличию того или иного голоса. И никому нет дела до того, что обладатель чарующего тенора кривоног, имеет большой живот и упорно стесняется обнять женщину за талию. У него свободное, красивое си-бемоль — значит, овации обеспечены. Но это вовсе не означает, что актер бездарен. Нужно научить его преодолевать недостатки или попытаться использовать их для роли. Как это сделать — загадка для режиссера. Где ключ к тайне? Как подойти к характеру стеснительной девушки, которая должна стать Кармен? Раскапывать скрытый характер человека на репетиции во имя создания нового человека, нового характера нелегко, часто невозможно, а порой и не надо.

Вот пример. У меня два Ленских — И. С. Козловский и С. Я. Лемешев. Оба очень знамениты, очень опытны и обладают совершенно разными и человеческими и актерскими характерами (и внешне и внутренне). Самосуд посоветовал: «Не рискуйте, сделайте мизансцены с каким-нибудь статистом и покажите им. Пусть выбирают себе роли». Это было для меня непонятно и невозможно. К счастью, и актеры не согласились, видимо, им было интересно встретиться с «молодым из провинции». Я бросал разные «приманки» и следил за реакцией, понимая, что каждый из них делает своего Ленского. Я знал: чем ближе мои приспособления к возможностям натуры артиста, тем теснее будет наш актерско-режиссерский контакт, тем выше будет доверие. А благодаря совету Самосуда у меня с собой всегда был «мешок мизансцен».

К актеру надо приспосабливаться и не забывать, что любой из них — человек с особым (ох, особым!) характером. Одного артиста нужно обидеть (но не оскорбить!), чтобы он обиделся и поэтому показал черты характера, нужные для образа, для роли. Другого надо приласкать, третьего надо просто оставить в покое… Замечательный артист Большого театра Кривченя на все психологические тонкости, философствования, размышления отвечал легкомысленными шутками, скрываясь за далеко не первоклассными присказками и совсем не уместными поговорками. Но я-то знал, что когда сядет на место оркестр, погаснет в зрительном зале свет, с него спадает шутовская маска, пропадает все наносное, и обнаруживается то, о чем говорилось на репетициях, получается то, что не получалось…

Следует развивать в каждом актере способность к самостоятельному творению художественных ассоциаций. Но бывают и бесплодные актеры и актрисы, которым не дано творить, а только исполнять. Им может помочь только найденная режиссером пластика, добросовестное и четкое исполнение которой в опере является формой, наполняемой эмоциями, зашифрованными в партитуре композитором. Когда даже совершенно бездарный актер сидит с посохом в руке и смотрит не моргая в одну точку, а оркестр играет музыку, клокочущую страстями, то впечатление может быть очень большим. Значит, режиссер создал пластическую форму, чувственное содержание которой мы слышим! Этот синтез способен потрясать. Говорят, что в «Борисе Годунове» в сцене галлюцинаций Шаляпин становился спиной к зрителю и замирал. Видя спину царя Бориса под мятущиеся взрывы оркестра, публика испытывала сильное потрясение; ее воображение, разбуженное артистом, продолжало действовать, влекомое музыкой. Оперная роль требует формы, а форма — точного расчета. Оперный актер совсем не должен раскачивать свои чувства до истерики. В исполнении роли, любой ее части, должен быть контроль. Оперный актер все время должен расчетливо следить за собою, за оркестром, за партнерами. Расчувствоваться, заиграться на оперной сцене может лишь дилетант. Режиссер должен предложить актеру форму, а актер должен ее втренировать в себя, то есть присвоить ее, срастись с нею. Как впевает певец вокальную партию, так актер должен выграть, вжить в себя форму. Станиславский говорил: «Трудное должно стать привычным, привычное — легким, легкое — красивым». А Шаляпин сказал более конкретно: «В театре есть один гений — это репетиция!»