Читаем Моя жизнь полностью

Меня захватывала динамика развития взаимоотношений Раска и Фулбрайта. Фулбрайт сам был у Кеннеди в коротком списке кандидатов на пост государственного секретаря. Большинство считало, что занять эту должность ему помешала давняя история голосования по гражданским правам и в особенности подпись, поставленная под «Южным манифестом». Раск тоже был уроженцем Юга, а точнее Джорджии, однако он благожелательно смотрел на уравнивание гражданских прав, да к тому же не испытывал такого политического давления, как Фулбрайт, поскольку не заседал в Конгрессе, а работал в аппарате внешнеполитического ведомства. Раску причины конфликта во Вьетнаме казались простыми и ясными: эта страна представлялась ему в виде поля битвы свободного мира с коммунизмом в Азии. Если мы потеряем Вьетнам, коммунизм захлестнет Юго-Восточную Азию, и последствия этого будут ужасающими.

Я всегда считал, что кардинальное различие взглядов Фулбрайта и Раска на Вьетнам в определенной мере объяснялось разрывом во времени их учебы в Англии в качестве стипендиатов Родса. Когда Фулбрайт в 1925 году попал в Оксфорд, Версальский договор, который подвел черту под Первой мировой войной, осуществлялся на практике. Он лег тяжелым финансовым и политическим бременем на Германию и перекроил карту Европы и Ближнего Востока после развала Австро-Венгерской и Оттоманской империй. Унижение Германии европейскими странами-победительницами и послевоенный изоляционализм и протекционизм США, проявившиеся в отказе Сената вступить в Лигу Наций и принятии закона Холи — Смута о тарифных ставках, вызвали ультранационалистскую реакцию в Германии, привели к взлету Гитлера, а потом и ко Второй мировой войне. Фулбрайт не хотел повторения подобной ошибки. Он редко представлял конфликты в черно-белых тонах, старался избегать демонизации врагов и всегда сначала искал возможности для переговоров, предпочтительно в многостороннем формате.

Раск же учился в Оксфорде в начале 30-х, когда к власти пришли нацисты. Позднее он был свидетелем безнадежных попыток договориться с Гитлером британского премьер-министра Невилла Чемберлена, чья политика умиротворения получила самое резкое в истории осуждение. Раск ставил знак равенства между коммунистическим тоталитаризмом и нацистским и не принимал ни тот, ни другой. Действия Советского Союза, направленные на установление контроля над Восточной Европой и насаждение там коммунизма после Второй мировой войны, привели его к убеждению, что коммунизм — своего рода инфекция, которая заражает страны враждебным отношением к свободе личности и неискоренимой агрессивностью. Он решительно не был миротворцем. Таким образом, взгляды Раска и Фулбрайта на вьетнамскую проблему разделяла непреодолимая интеллектуальная и эмоциональная пропасть, которая возникла за десятки лет до появления Вьетнама на экране американского радара.

Со стороны приверженцев милитаризма психологическая пропасть углублялась естественной для военного времени тенденцией демонизировать врага и решимостью Джонсона, Раска и иже с ними не допустить «потери» Вьетнама, что не делало чести ни Америке, ни им самим. В бытность президентом мне доводилось наблюдать проявления подобной мании и в мирное время в процессе идеологических баталий с республиканским Конгрессом и его союзниками. Когда нет взаимопонимания, уважения и доверия, любой компромисс в значительно большей степени, чем промах, воспринимается как слабость и предательство, верный путь к поражению.

Для «ястребов» конца 60-х, выступавших за войну во Вьетнаме, Фулбрайт был классическим примером доверчивой наивности. Наивность — проблема, которой следует остерегаться всем, кто руководствуется идеалами. Однако и трезвая расчетливость имеет свои слабые места. В политике, когда вы попадаете в кювет, нужно, прежде всего, перестать углублять его; но если вы не видите ошибку или не хотите ее признавать, то начинаете искать лопату побольше. Чем с большими трудностями мы сталкивались во Вьетнаме, чем больше протестов звучало у нас дома, тем больше солдат отправляли в пекло. Мы довели их численность до 540 тысяч в 1969 году, прежде чем суровая реальность заставила нас изменить курс.