Конечно, я всего этого не понимал в те времена, когда стал обладателем тайн. Я тогда об этом даже не особенно задумывался. Я хорошо помню очень многое из своего детства, но не доверяю своей памяти настолько, чтобы точно сказать, что именно я знал обо всем этом и когда я это узнал. Понимаю только, что лишь в результате борьбы с самим собой мне удалось добиться равновесия между тайнами, делающими внутренний мир богаче, и теми, что полны скрытых страхов и стыда. Я всегда избегал обсуждать с кем бы то ни было самые трудные моменты моей личной жизни, включая серьезный духовный кризис, который пережил в тринадцатилетнем возрасте, когда моя вера оказалась слишком слабой и я засомневался в Боге перед лицом того, что мне довелось увидеть и пережить. Теперь я знаю: эта борьба — по крайней мере частично — следствие того, что я рос в семье алкоголика, и тех механизмов, которые я в себе выработал, чтобы с этим справиться. У меня ушло много времени на то, чтобы это понять, а еще труднее было уяснить, какие тайны следует хранить и дальше, какие лучше выпустить на волю, а каких следует вообще избегать. Я до сих пор не уверен, до конца ли это понимаю. Похоже, размышлять над этим мне придется всю жизнь.

ГЛАВА 6

Я не знаю, как маме удавалось так замечательно управляться со всеми делами. Каждое утро, независимо от того, что произошло накануне вечером, она вставала и приводила в порядок свое лицо. И какое это было лицо! С тех самых пор как мама вернулась домой из Нового Орлеана, когда мне удавалось встать достаточно рано, я любил, сидя на полу в ванной, наблюдать за тем, как она наносит косметику на свое красивое лицо.

Времени на это уходило довольно много, отчасти потому, что у нее не было бровей. Мама нередко в шутку говорила о том, как бы ей хотелось иметь большие густые брови, которые нужно было бы выщипывать, — такие, как у Акима Тамироффа, известного характерного актера того времени. Вместо этого она рисовала себе брови косметическим карандашом, а затем наносила косметику и губную помаду, обычно ярко-красного цвета, в тон лаку для ногтей.

Пока мне не исполнилось лет одиннадцать-двенадцать, у мамы были длинные темные волнистые волосы, по-настоящему густые и красивые, и я любил смотреть, как она их расчесывает, чтобы они как следует улеглись. Никогда не забуду тот день, когда мама пришла домой из парикмахерской с новой прической: ее красивые волосы, обычно лежавшие волнами, были коротко пострижены. Это случилось вскоре после того, как пришлось усыпить мою первую собаку, Сузи, которой было девять лет, и на душе у меня стало почти так же тяжело. Мама сказала, что короткая прическа сейчас в моде и больше подходит женщине тридцати с лишним лет. Я вовсе так не считал, и мне потом всегда недоставало ее длинных волос, хотя и понравилось, когда несколько месяцев спустя она перестала закрашивать седую прядь, проходившую посредине ее головы и появившуюся еще тогда, когда ей было немногим больше двадцати.

Закончив накладывать косметику, мама успевала выкурить одну-две сигареты и выпить пару чашек кофе. Затем, после того как приезжала миссис Уолтерс, она отправлялась на работу и иногда, если нам обоим это было удобно, подвозила меня до школы. Придя домой, я занимался тем, что играл с друзьями или Роджером. Мне нравилось иметь младшего брата, и все мои приятели были совсем не против того, что он крутился среди нас, пока не вырос настолько, что стал предпочитать общество своих собственных друзей.

Мама обычно приезжала домой часа в четыре или пять, кроме тех дней, когда работал ипподром. Она обожала скачки. Мама редко ставила больше чем два доллара за раз, однако относилась к этому со всей серьезностью, внимательно изучала программу скачек и сведения о лошадях, слушала, что скажут жокеи, тренеры и владельцы, с которыми она успела познакомиться, и обсуждала свой выбор с приятелями по ипподрому. Люди, которых она там повстречала, стали ее лучшими друзьями на всю жизнь: Луиза Крейн и ее муж Джо, полицейский, который впоследствии дослужился до должности начальника полиции и возил папу в своем патрульном автомобиле, когда тот бывал пьян, до тех пор, пока он не успокаивался; Дикси Себа и ее муж Майк, тренер лошадей; Мардж Митчелл, медсестра, дежурившая в медпункте на ипподроме на случай, если кто-то из посетителей скачек почувствует недомогание, которая вместе с Дикси Себой, а потом и Нэнси Кроуфорд, второй женой Гейба, стала настолько близкой подругой мамы, что могла считаться ее наперсницей. Мардж и мама называли друг друга «сестричка».