Читаем Моя жизнь полностью

Кроме того, мне вовсе не обязательно было состоять в тайном братстве, чтобы иметь секреты. А у меня существовали свои собственные самые настоящие тайны: алкоголизм папы и его жестокость в отношении мамы. И то и другое усилилось, когда мне было четырнадцать лет и я учился в девятом классе, а моему брату исполнилось всего четыре годика. Однажды вечером папа закрыл дверь в спальню и стал кричать на маму, а затем начал бить ее. Маленький Роджер был испуган так же, как я за девять лет до этого в ту ночь, когда папа в меня выстрелил. В конце концов мысль о том, что маме больно, а Роджер напуган, стала для меня невыносимой. Я схватил клюшку для гольфа из своего мешка и распахнул дверь родительской спальни. Мама лежала на полу, а папа стоял над ней и избивал ее. Я велел ему остановиться и сказал, что, если он не прекратит, изобью его клюшкой для гольфа. Он рухнул на стул рядом с кроватью и опустил голову. Меня замутило. В своей книге мама пишет, что она вызвала полицию и папу на ночь увезли в тюрьму. Я этого не помню, но знаю, что после этого у нас долго не было никаких неприятностей. Думаю, я гордился собой, потому что защитил маму, но позже это стало расстраивать меня. Я просто не мог принять тот факт, что в целом хороший человек, пытаясь избавиться от собственной боли, может причинять страдания другому. Мне очень хотелось с кем-нибудь об этом поговорить, но никого подходящего рядом не было, и приходилось во всем разбираться самому.

Для меня тайны нашей семьи стали привычной частью жизни. Я никогда ни с кем не говорил о них — ни с другом, ни с соседом, ни с учителем, ни с пастором. Много лет спустя, когда я баллотировался в президенты, несколько моих друзей сказали репортерам, что им об этом ничего не известно. Конечно, как это бывает с большинством тайн, кто-то о чем-то все же знал. Папа не мог хорошо себя вести со всеми, кроме нас, хоть и пытался. Даже если это и было известно кому-то еще — членам семьи, маминым близким подругам, паре полицейских, — мне об этом никто ничего не говорил, поэтому я считал, что у меня есть настоящая тайна, и помалкивал на этот счет. Нашим семейным принципом было: «Ни о чем не спрашивай и ни о чем не рассказывай».

Моей второй тайной во время учебы в начальной и младшей средней школе было то, что я посылал часть своих карманных денег Билли Грэму после его выступления в Литл-Роке. Об этом я тоже никогда не рассказывал ни родителям, ни друзьям. Однажды, отправившись к почтовому ящику около нашей подъездной аллеи у Серкл-драйв с деньгами для Билли, я увидел, что папа работает на заднем дворе. Чтобы он меня не заметил, я вышел из дома через главный вход, дошел до Парк-авеню, повернул направо и срезал путь через подъездную аллею соседнего с нами мотеля «Перри Плаза». Наш дом стоял на холме, а мотель находился внизу, на равнинном участке. Когда я прошел примерно половину подъездной аллеи, папа посмотрел вниз и увидел меня с письмом в руке. Я подошел к почтовому ящику, опустил в него конверт и вернулся домой. Папе, наверное, хотелось знать, что это я там делал, но он ни о чем меня не спросил. Он меня никогда ни о чем не спрашивал. Думаю, у него хватало и своих собственных секретов.

Все эти годы я много думал о тайнах. Они есть у всех, и я считаю, что мы имеем на них право. Тайны делают нашу жизнь интереснее, а когда мы решаем ими с кем-то поделиться, наши отношения с этими людьми становятся более глубокими. То место в душе, где хранятся тайны, — это наше пристанище, убежище, где мы можем спрятаться от остального мира; здесь формируется и утверждается личность, а одиночество порой дает ощущение спокойствия и мира. Однако тайны могут быть и тяжелым бременем, особенно если с ними связано чувство стыда, даже если тот, кто владеет тайной, сам не сделал ничего постыдного. Или же притягательность наших тайн может оказаться слишком сильной, настолько сильной, что нам покажется, что без них невозможно жить и, без них мы даже не были бы такими, какие есть.