Но однажды наш дом обступили строительные краны… Строители собирали яблоки с дорогих для меня яблонь, с лёгкостью залезая на стрелу крана, а мы стояли и наблюдали, как они срывают самые красивые плоды, просто протянув руку.

Яковлев Борис Степанович

Когда государство бросило лозунг «Благоустроенные квартиры – всем жителям Красногорска», дом был обречён. Строители не только рвали яблоки с помощью кранов, но и тащили с веранды целые ящики с урожаем, который мы собрали своими руками. Видеть это было невыносимо. С тех пор я смотрю фильмы о раскулачивании с большим сочувствием к кулакам.

Опустевший дом вскоре сгорел. Однако мы к тому времени уже переехали в квартиру на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома, с малюсенькой кухней и очень узкими коридорами. Было чувство, словно тебя посадили в каменный мешок. К тому же первый этаж – это и постоянно хлопающая входная дверь, и шум в подъезде, и страх, что в окно залезут воры. Но закон есть закон. Мы попробовали с ним побороться в суде. В это время моя мама была больна онкологическим заболеванием и перенесла тяжёлую операцию. Я была юной студенткой, ничего не понимающей в судебных тяжбах. Когда судья вынес вердикт «Переселить на первый этаж», даже прокурор возмутился и посоветовал подать апелляцию. Решение было незаконным. Надо ведь защищать инвалидов. Это мы сейчас так думаем, а тогда – нет. Соседи из бывших частных строений все перебрались на верхние этажи, ведь в каждом из этих семейств имелся заступник-мужчина. Мы же подчинились воле государства. Просто не знали, как действовать и куда идти.

Одна женщина с нашей улицы, кстати, знала. Просто отказалась выезжать из своего дома, если ей не дадут квартиру в новенькой кирпичной «башне». И ей дали. А мы своё отвоевать не смогли.

Государству в то время почему-то очень хотелось ущемлять частный сектор. Время от времени в нашем доме появлялись контролёры, которые проверяли количество кур на подворье, не говоря уже о мелком и крупном рогатом скоте. Позволялось иметь не более пятнадцати кур. Если оказывалось больше – штраф. В то же время я знала, что дед моей подруги держал порядка пятидесяти кур, а то и больше. Они жили за высоченным зелёным забором в собственном огромном каменном доме. У деда были связи в торговле, и его государство не трогало. Почему так происходило?

Однажды к нам пришёл инспектор по земельным делам и объявил, что по законодательству, по новому постановлению правительства, частники могут иметь, точнее, арендовать, не более пятнадцати соток земли. А у нас было восемнадцать. Именно столько, по всем бумагам, выделили ещё давно моей матери за работу в машинотракторной станции. Но вот кому-то пришло в голову, что участки велики для частников. Все владельцы домов по улице Райцентр должны были срочно перенести заборы и снести постройки и посадки на «излишках» земли. Слава богу, нам не пришлось рубить яблони, только кусты смородины. «Полоса отчуждения» площадью в триста квадратных метров превратилась из куска сада в кусок бурьяна. Кто от этого выиграл?

Государство в лице разных чиновников всячески не одобряло, как сейчас говорят, товарно-денежные отношения между «физическими лицами». Люди, которые продавали продукты из своих хозяйств, считались нарушителями коммунистической морали. Умирай с голоду, но на рынке не торгуй, если хочешь, чтобы тебя уважали.

Именно такой выбор встал однажды и перед моей матерью. После смерти отца ей начислили пенсию на двух несовершеннолетних детей по потере кормильца, однако суммы были небольшие, пришлось искать работу.

Маму взяли библиотекарем в парткабинет при заводе, – видимо, потому, что отец столько лет проработал на заводе инженером. К тому же он был коммунистом со стажем. Работа библиотекаря оказалась малооплачиваемая, зато чистая и интеллектуальная. Мама составляла каталоги, рисовала рубрикации, организовывала тематические выставки. Просто идеальный кадр для парткабинета! Выдавали её только руки, которые трудились на земле и не знали маникюра. Заведующая парткабинетом, зная, что мы живём в частном секторе, неоднократно предупреждала: «Не вздумайте торговать на рынке, узнаю – сразу уволю». Но жизнь диктовала своё. Детской пенсии и зарплаты библиотекаря катастрофически не хватало даже на самые простые продукты, не говоря уже об одежде и обуви. Кстати, в то время многие шили и перешивали вещи, младшие дети донашивали за старшими. Так вот, несмотря на запрет, моя мать вынуждена была и в дождь, и в холод продавать на рынке яблоки. Как только рядом появлялся кто-то из знакомых, она пряталась под прилавок. Партия в лице заведующей парткабинетом строго охраняла моральный облик граждан. А увольняться маме всё-таки не хотелось.

Моменты обиды, несправедливости отпечатываются в памяти особенно остро. Это – как незаслуженное наказание. Хочется доказать, что ты не виноват, но никто уже не слушает. Жизнь идёт дальше.

Первый больничный лист