Читаем Мой генерал Торрихос полностью

Эта характеристика Бжезинского может показаться преувеличенной или карикатурной. Но они, американцы, и впрямь таковы. Когда я бывал в Штатах и порой ехал в одном автомобиле с их спецохраной, то притворялся, что не говорю и не понимаю английского. И они или были настолько тупы, или, что ещё хуже, были настолько самодовольны в своём превосходстве над другими, что не считались с этим, говорили что хотели. Им ничего не стоит вслух сказать на улице: «Смотри, идёт ниггер, сукин сын…»

Когда во время конфликта вокруг американской банановой компании «Чирики Лэнд компании» в Панаму на переговоры приезжала их делегация, то я видел воочию их презрительно сморщенные (cara cortada) лица с висящими вниз сигарами (terciado), которые раньше доводилось видеть в кино и на карикатурах.

— * —

Если конкретно, или, как говорят в Штатах, «в долларах и центах», американцы хотели договориться, кроме физического спасения солдат и офицеров уже побеждённой армии Сомосы, и о включении в состав нового формируемого сандинистами правительства, дополнительно к оговорённым ранее для этого Виолетты Чаморро и Альфонсо Робело, ещё двоих деятелей. И это несмотря на то что в лице Робело они уже имели своего абсолютно доверенного ставленника, что вскоре станет явным.

Мы все сидели за столом переговоров, когда в зал вошёл помощник генерала Марсель Саламин, только что прибывший из Коста-Рики. Там он получил на встрече с Серхио Рамиресом категорическое «нет» в ответ на эту просьбу американцев.

Никарагуанцы не дали «выкрутить им руки» по этому вопросу. И это несмотря на то что генерал им говорил: «Ну, два человека, а хоть ещё 20, неважно, главное, что Вы — власть.

Думаю, что и Фидель Кастро советовал никарагуанцам то же самое. Они слушали советы, но не более того. Чтобы триумф был полностью в их руках, они должны были рисковать, не исключая и своё поражение.

В один из моментов переговоров генерал встал, и мы вышли с ним из зала в офис Боба Пастора, сотрудника Совета Национальной безопасности. Потом вышли прогуляться по тёмным коридорам Белого дома, охваченным зловещей тишиной, как перед взрывом.

И тогда я спросил его: «Мой генерал, что мы можем уступить янки?» Потому что всякие переговоры предполагают уступки для того, чтобы получить в итоге что-то. И пока генерал молчал, во мне поселился страх, страх, что американцы постараются украсть у никарагуанцев то, что они завоевали ценой лучших жизней их лучшего в этом веке поколения. И вспомнил Сандино, чьё невидимое присутствие было будто разлито в переговорном зале, который говорил, что «суверенитет не обсуждается». И защищается с оружием в руках.

Ещё я вспомнил одну беседу генерала с молодыми сальвадорскими революционерами. Генерал убеждал их, чтобы они шли на переговоры, договаривались об образовании альянсов, побеждали все вместе и потом шли дальше. Эту молодёжь привёл на беседу к генералу не кто-нибудь, а полковник армии Сальвадора по фамилии Махано.

По окончании этой беседы, в ходе которой, между прочим, ни о чём не договорились, в основном из-за pusilante характера Махано, одна из командиров сальвадорских партизан Анна Гваделупе Мартинес, прощаясь с полковником, приветливо и искренне сказала ему: «Берегите себя…» — и подала ему руку.

Это сказала девушка, которую не так давно пытали и изнасиловали люди этого полковника, сказала это искренне, обычно, как делают революционеры, прощаясь друг с другом. Эта искренность, теплота и благородство «Мариты», как её тоже называли, пришлись тогда по душе генералу. Он очень гордился ею.

В этих инициированных им беседах генерал Торрихос никогда не приносил в жертву ни революцию, ни достоинство. Если эти ценности были конечной целью, никакие средства не должны были противоречить им, потому что он никогда не считал, что цель оправдывает любые средства. Наоборот, средства могут обесценить цель.

В той беседе другой руководитель сальвадорских революционеров обвинил генерала в попытке «запереговорить» революцию.

Мне было больно услышать это, может быть, больнее, чем генералу. Я подсказал ему, чтобы он уточнил, что он понимает под словом «переговоры». Он это сделал, и «кровь не пролилась», непонимание развеялось.

Говорят, что от предательства и уступки всегда что-то остаётся. И у меня от этого остался какой-то осадок. Что-то мне нравилось, восставало, всего лишь в нескольких метрах от места, где торговался триумф моей никарагуанской революции.

Моя вера в генерала после того, как я узнал его хорошо, была абсолютной. Я знаю точно, что значит «абсолютно», я отдаю себе в этом отчёт. Но это ещё и «доверие», т. е. возможность говорить с ним с абсолютной искренностью. И именно поэтому я осмелился задать ему этот вопрос, который он должен был понять, понять глубоко, как он понимал всё, включая и контекст, содержащий осуждение того, как мы посредничаем в отношении революции, доставшейся такой дорогой ценой. Которая была во многом и нашей революцией.