Читаем Мой генерал Торрихос полностью

После этого объяснения генерал попросил меня высказать моё мнение. Я, видя, что изобретатель — человек явно «из низов», посчитал себя обязанным сказать ему правду и объяснил ему с точки зрения физики невозможность создания вечного двигателя. Это была как бы форма моего уважения к этому человеку.

Но генерал выступил в защиту изобретателя, игнорируя мои научные пояснения. И приказал оказать ему всё возможное содействие, начав с того, чтобы найти для него какой-нибудь старенький автомобиль для эксперимента. Увидев, что его воспринимают всерьёз, «изобретатель» немедленно начал рассказывать о своей личной жизни, её проблемах и неудачах. Про то, что у него есть жена и дети, но он не знает, куда она и его дети делись, что он только что вышел из тюрьмы, где его насиловали гомосексуалисты, что у нет денег и нет работы и он не знает, что ему делать… Глаза его покраснели и увлажнились.

«Но я, мой генерал, человек честный, клянусь Вам в этом, — продолжал он. — Единственное, чего я хочу попросить Вас: дайте мне шанс, посмотрите на меня, я выполню, мне ведь уже скоро будет 40 лет, мой генерал…» И мы все смотрели на него молча. А те, кто недавно саркастически улыбался, теперь опустили глаза и старались не смотреть друг на друга.

И тема вечного двигателя сама собой ушла на второй план, уступив своё место другой основной теме, о существовании которой генерал, вероятно, интуитивно подозревал.

Потом генерал сказал мне, тем самым соглашаясь с моим мнением о вечном двигателе, что, действительно, создать его невозможно, но вполне возможно найти хорошего механика, который бы взял к себе на работу в автобазу Национальной гвардии этого человека в помощь для ремонта грузовиков.

В другом случае один довольно известный учёный пришёл к генералу, чтобы предложить амбициозный и довольно затратный агропроект. Мы тогда принимали его в офисе генерала на 50-й улице. Неожиданно генерал прервал доклад учёного и предложил сейчас отправиться с ним в Коклесито. На вертолёте. «Там, — сказал он, — для этого обсуждения будет благоприятная обстановка». И учёный продолжил свой доклад о проекте в классе местной школы, где он стоял как школьный учитель у доски, а мы вместе с группой приглашённых генералом крестьян расположились за партами. Довольно неудобными для нас, потому что парты были детскими.

По окончании доклада, довольно глубокого и продолжительного, учёный попросил задавать ему вопросы. И один из крестьян задал ему вопрос, совершенно не относящийся к теме доклада: почему некоторые деревья нельзя спиливать в полнолуние? Суеверие, довольно распространённое в наших краях.

Учёный не стал обесценивать вопрос и ответил, что, возможно, лунный свет обладает каким-то физическим воздействием на насекомых в лесу или на дереве и что, возможно, это подлежит исследованию. То есть отнёсся к вопросу серьёзно и с уважением. И таким отношением завоевал симпатию генерала и одновременно и его отношение к изложенному им проекту.

На Гавайях мы однажды посещали университет, руководимый там мормонами. Наш гид, молодой аргентинец-мормон, во время перерыва на освежающие напитки сказал нам, что недавно их руководитель общался, т. е. буквально разговаривал, с Богом. Я не удержался и спросил его: на каком языке разговаривали они, на английском? Он ответил: «Да, на английском», со скорее искренней, чем циничной запальчивостью. Я улыбнулся, и, вероятно, на моём лице была некая смесь насмешливости и удовлетворения собой. Видя это, генерал отвёл меня в сторонку и попросил не позорить его своими насмешками. Я вообще никогда не видел, чтобы он над кем-нибудь насмехался.

В его манере обсуждений и дискуссий было что-то похожее на интеллектуальное дзюдо. В том смысле, что он никогда не препятствовал, не останавливал аргументацию его оппонента, но в конце концов, опираясь на его аргументы, формулировал свою точку зрения. В результате возникало впечатление, что противник выигрывает в споре. На самом деле аргументы были от оппонента, а выводы в конце концов делал он.

Но всё это на поверхности. Свои же убеждения, включая догматического характера, он хранил глубоко. Так, он был абсолютным догматиком-анти-империалистом. И так как догматы не подлежат дискуссии, Торрихос никогда не обсуждал вредную суть империи. На этом его уровне догматизма, находящемся за пределами всяческой логики, когда не нужны никакие доказательства, догматизм не обсуждается и не отвергается. Тут уже есть что-то от религии. И действительно, «религией Америки» называл Торрихос борьбу за национальный суверенитет против империализма янки и, как следствие этого, нарекал «священными» наши войны за независимость.

Он как-то рассказывал мне, что однажды спросил одного товарища из Гондураса, есть ли у него в стране компартия. И как тот, показывая ему кончик мизинца, ответил: «Да, только вот такая маленькая, но… — тут он гордо выпятил грудь, — очень догматическая…» Так что догматизмо в его понятии — это совсем не плохо. Вот догма — да, а догматизмо — нет.