Читаем Мой единственный полностью

Мы «всплываем на поверхность» к обеду в субботу. Я понимаю, что нужно скоро уходить, чтобы зайти домой переодеться, прежде чем пойти за Чарли. Мак пугает меня предложением отвезти меня домой, познакомиться с Чарли, а потом дать ему успокоительное, чтобы он заснул поскорее. Я объясняю, что Чарли может не понравиться, если я приеду домой с незнакомым человеком, и он вообще может отказаться садиться в машину, не говоря уже об успокоительном, и мы решаем, что я поеду домой, а Мак приедет к нам ближе к вечеру.

Еду домой в полушоковом состоянии. Кейт смотрит на меня и говорит:

— Ну и ну. Ничего себе мужик.

— Да. И он приезжает сегодня, чтобы повторить. Как ты думаешь, мне не следует так увлекаться?

Она смотрит на меня, и обе заливаемся смехом.

— О боже, я забыла! Твои сережки. Боже мой, я не представляю, где они!

Звоню Маку на мобильник и прошу его поискать их. Он перезванивает через пять минут и говорит, что одну нашел под кроватью, вторую на лестнице, и если это настоящие изумруды, то он оставит их себе. Объясняю Кейт, что ее драгоценности в целости и сохранности, и тут Чарли сбегает по лестнице и чуть не сбивает меня с ног, и мы сидим, обнявшись, пока он рассказывает мне, какими удивительными вещами он занимался. Я уверена, что они не такие замечательные по сравнению с теми, которыми занималась я, но вслух этого не говорю. Согласно его списку замечательных дел, они распивали колу в постели, кидались мокрой мочалкой в спящую Фёби, потом убегали и прятались в саду. Я собираюсь пристыдить его, но Кейт говорит, что Фёби получила по заслугам за проделку с садовым шлангом, из-за чего сумка Чарли полна мокрой одежды. Я благодарю ее и обещаю встретиться попить кофе, как только подвернется случай куда-нибудь отправить детей.

Чарли совершенно без сил, сидит счастливый и смотрит телевизор, изредка прерываясь для того, чтобы рассказать мне что-нибудь из своего восхитительного времяпровождения с Джеймсом. Он даже благосклонно соглашается принять ванну и поужинать пораньше. Я говорю ему, что ко мне должен заехать друг, но он уже заснет до того времени.

— Это Лейла?

— Нет, новый друг. Его зовут Мак Макдональд.

— Как Старый Макдональд?

— Не совсем. Ты, скорее всего, уже будешь спать. Если не будешь, мы зайдем к тебе поздороваться.

— Хорошо, мама. Мама, ты знаешь, что такое «коук»?

Я так понимаю, что он имеет в виду газированный напиток, и говорю «да».

— Я хочу взять его с собой в школу на обед. Он такой вкусный.

— Чарли, ты же знаешь школьные правила. Воду или сок.

— Это глупости. А давай купим ее завтра на обед? Все-таки выходные.

— Может быть. Посмотрим. А теперь пойдем спать. — Я надеюсь, что он сразу заснет. Иногда, действительно уставший, он засыпает рано, а иногда, наоборот, долго не может угомониться, прыгает на кровати. Когда я выхожу из комнаты, он доверительно беседует со своими мягкими игрушками, рассказывая им, какая все-таки замечательная эта «коук».

Мак появляется в девять. Он привез с собой ужин. Это здорово, потому что у меня в доме нет еды, и нам бы пришлось довольствоваться сыром и крекерами. Мы ужинаем у камина, и Мак жалуется, что на его карте нет нашей деревни, и ему пришлось ехать по компасу и даже останавливаться спрашивать дорогу у какого-то придурка у гаража. Я объясняю, что на карте Лондона на самом деле не обозначены пригороды Кента, и он бросает в меня кусок салями. Мы с удовольствием устраиваем небольшую потасовку, включающую кидание пищи, а потом начинаем целоваться. Дверь распахивается, и торжественно входит Чарли. Он бросает беглый взгляд на Мака и говорит: «А, у вас торт». У нас действительно торт, шикарный, шоколадный, с шоколадными завитками наверху, все еще в белой упаковке из красивой гофрированной бумаги. Мак представляется, а я наотрез отказываюсь санкционировать чаепитие с тортом посреди ночи, но соглашаюсь убрать его в холодильник до завтра.