Она совсем не удивилась. Похоже, они с отцом предвидели крах, который я теперь переживал. Как будто мои беды были в порядке вещей – как смена времен года.

– Приехал бы сюда, – повторила она.

– Мне как-то в голову не пришло…

– И напрасно, – отозвался отец. – Ты вот ругаешь нас, и, по правде сказать, все мы не без греха … но семья есть семья. Может, вполне естественно клясть ее, когда тебе плохо. Но мы всегда с тобой.

– Да, мы всегда с тобой, – повторила мать.

Они оба подошли ко мне вплотную, словно хотели утешить. А я вдруг превратился в мальчишку, который проснулся среди ночи от дурного сна. Чтобы окончательно сбить меня с позиций, мать добавила:

– Зря ты так… мы тебя любим.

Я не ослышался. Она так и сказала: “Мы тебя любим”. Я нахамил им, наплевал им в лицо, излил на них свою ненависть, и вот что увенчало сцену: слова любви. Слова, которые я слышал впервые. И не мог понять: то ли они побоялись меня потерять, то ли это новая форма издевательства? Если они теперь и вправду любили меня, то эта внезапная любовь была мне в тягость. Столько лет таились, а потом вдруг на тебе! Как тут поверишь? Вот не думал, что это признание так меня взбаламутит. Я хотел сжечь все мосты, а они мне не дали. Мы, дескать, семья. Мы с тобой. И где тут, спрашивается, хоть какая-то человеческая логика? Зачем я лез из кожи вон, чтобы установить с ними нормальные отношения или добиться, чтобы они ко мне переменились? Слова матери положили конец моим отчаянным попыткам – я ведь с самого детства изо всех сил пытался их понять. Вместо того чтобы признать раз и навсегда: мои родители с приветом и переделывать их бесполезно. Семью не переделаешь, какой бы нелепой, изнурительной, несправедливой, несносной она ни была.

Я сидел пень пнем. В иных жизненных обстоятельствах я бы, может, и посмеялся. Но сейчас у меня язык к гортани прилип. Мы молча глядели друг на друга. Мать первой нарушила тишину:

– Надеюсь, тебе стало легче, когда ты выговорился. Небось отсюда и твои боли. Ты слишком многое носишь в себе, сынок. Взял бы обошел всех, с кем у тебя что-то не так, да и уладил все раз и навсегда.

– Мать права. Нужно всегда все проговаривать.

– …

– Вот, например, мы с ней. Лет десять проходили терапию у семейного психолога. Поэтому у нас все нормально. Сказал бы раньше, что у тебя с Элизой не клеится, дали бы телефон…

– Вы с мамой… ходите к семейному психологу? Правда, что ли?

– Ну да… и, знаешь, помогает… вот ты говоришь, мы такие-сякие, а мы с матерью любим друг друга. И это для нас самое главное.

– Милый… – растроганно сказала мать.

И родители горячо поцеловались под моим изумленным взглядом. Небывалое зрелище! Опять они меня удивляли. Поцелуй был долгим и упоительным. Что ж, хоть один приятный вывод: я был плодом любви. Пускай подсохшим и подгнившим, но все равно приятно быть плодом. Меж тем родители и не думали прерываться, что выглядело прямо-таки нереально. Это было что-то неописуемое. В голове у меня все перепуталось, все чувства взбаламутились и вышли из-под контроля. А родители смотрели на меня и улыбались. Я повернулся и вышел вон. Я пережил одну из самых странных сцен в своей жизни, хотя в конечном счете примерно так заканчивались все мои попытки что-то прояснить – я лишь запутывался еще больше.

4

Интенсивность боли: 5

Настроение: смятенное

5

Визит к родителям не только не успокоил меня, но, наоборот, только растревожил. Одно хорошо: я готов был окончательно признать, что абсолютно их не понимаю. Отец с матерью – парочка НЛО, и, возможно, моя тяга ко всему основательному – реакция на их сумасбродство. Я выучился серьезной профессии, я рано женился, я стал порядочным семьянином – словом, как я вижу теперь, всегда стремился строить жизнь на рациональных началах. У родителей же был какой-то странный сдвиг, редкий и притом неуловимый. Нужно принимать их как есть, и, может, со временем я даже научусь смеяться над их безобидным чудачеством. Во мне забрезжила надежда, что наши отношения удастся утрясти. Наверняка это важнейший шаг к развязке всех узлов[20].