Читаем Мистер Селфридж полностью

Джикс и сам много что ненавидел – в особенности «незарегистрированных чужаков». Когда он обнаружил, что в Британии таковых насчитывается двести семьдесят две тысячи, он установил визовую систему столь строгую, что простая туристическая поездка без драгоценного документа могла наказываться тюремным заключением, после которого нарушителя отправляли прямиком домой. Секс ему тоже был не по душе – особенно в форме публичных проявлений симпатии, которые он называл «чудовищным непотребством». Он с величайшим подозрением относился к современным писателям, художникам и скульпторам и лично занимался цензурой их произведений. Вечный трезвенник, мечтавший запретить алкоголь, он также был одержим идеей закрыть ночные клубы, которые называл «сточными канавами общества, переполненными наркотиками», а современные танцы считал «заболеванием, угрожающим современной цивилизации».

Когда зарубежный гость увидел размах кабинета министра внутренних дел и его многочисленный персонал, он спросил сэра Уильяма, чем тот занимается. «Я управляю Англией», – ответил сэр Уильям. В какой-то мере так оно и было – по крайней мере в том, что касалось закона, порядка и выдачи лицензий. Во всем этом ему активно помогал его драгоценный союзник – Королевское общество трезвости. Многие из тех, кто мечтал, что Закон о защите королевства подредактируют в соответствии с новой эпохой, оказались разочарованы. Джикс стряхнул с него пыль и с удвоенным пылом начал приводить в исполнение. Полиции было приказано жестко следить за общественной моралью и еще жестче – за ночными клубами. Естественно, не обошлось без ошибок. В Ливерпуле по обвинению в проституции была арестована девушка, которая оказалась virgo intacta[42]. Член парламента от партии либералов сэр Лео Мани был арестован и предстал перед судом просто за то, что сидел рядом с молодой девушкой на скамейке в Гайд-парке. Дело было закрыто. Сэру Базилю Хоум Томсону, бывшему главе Скотленд-Ярда и британской разведки, повезло меньше. Когда его застали в компрометирующем положении с актрисой по имени Тельма де Лава, в свою защиту он заявил, что собирает материал для своей книги об упадке нравов в Уэст-Энде. На суд магистратов это не произвело впечатления, и его приговорили к штрафу в пять фунтов плюс судебные издержки.

Гарри не нужно было рисковать, развлекаясь с любовницами в парке – его дети уже выросли, и похождения отца их не беспокоили, – а вот вопрос визы стал насущным. Чтобы получить ее, он обратился за помощью к влиятельным друзьям – сэру Реджинальду Маккенне, председателю банка «Мидленд», разнообразным членам масонской ложи, куда часто захаживал министр внутренних дел, и к Ральфу Блуменфельду, редактору «Дейли экспресс». Последний был на хорошем счету у сэра Уильяма не только потому, что его газета разделяла строгие взгляды министра на мораль, но и потому, что он основал Союз антисоциалистов, которых горячо поддерживал Джикс. Так Селфридж получил письмо из канцелярии министерства внутренних дел, обеспечивающее ему статус резидента. Не так просто все сложилось для его зятя Сержа, чья прогрессивная партия считалась довольно сомнительным обществом. К счастью, спасение пришло в лице Александра Ону, главы кабинета по делам русских беженцев в Лондоне, который выдал «Сержу де Болотофф, князю Вяземскому» соответствующее удостоверение беженца с фотографией.

Во многих отношениях десятилетие джаза подходило Селфриджу. Он умел влиться в атмосферу мгновения, и его завораживала молодость, что всегда держало его в легком напряжении. «Итак, мистер Селфридж, – сказал ему журналист из манчестерской «Ежедневной депеши», – вам сейчас, полагаю, шестьдесят?» Ответом ему была дружелюбная улыбка. Селфриджу было шестьдесят восемь. Если бы он сочетал с юношеским задором свойственные старости опыт и почтенность, быть может, его жизнь сложилась бы иначе. Но, окруженный подхалимами и подобострастными журналистами, он верил в свою неуязвимость. Некому было сдержать его гедонистические порывы. К 1925 году он уже переступил черту.