Читаем Мираж полностью

Вопрос, ради которого пригласили Кутепова, задал один из новых солдат. Поднялся он со скамейки не по строевому, а расхлябанно, как в деревне с лежанки. Хитрое лицо мужичка себе на уме. Но по всему видно, что не деревенский мужичок, а городской пролетарий. Раньше в Преображенский такие не попадали.

   — Господин полковник, солдаты поручили мне узнать, что вы делали 27 и 28 февраля в Петрограде? Может, вы, как некоторые офицеры, участвовали?.. То есть стреляли в народ? Или что ещё...

Загудел Комитет, в гуле и одобрение, и возмущение, и удивление.

   — Какие солдаты вам поручили? — резко спросил Кутепов. — Вы сами кто? Какой роты?

   — Я — рядовой Заботин из седьмой роты. Солдаты, вот, поручили мне, значит, спросить... Наши солдаты.

Ответил не по-военному. Болтал, а не докладывал.

   — С пополнением прибыли?

   — Да. На той неделе нас привезли.

   — Не да, а так точно! — возмутился Малевский-Малевич.

   — Так мы ж не в строю, — с притворной наивностью, ответил солдат и обратился к товарищам за поддержкой. — А? Ребята? Не в строю же мы.

Старослужащие осуждающе молчали. Некоторые из них осторожно поддержали: известно, мол, не в строю.

Комитет шумел, и Кутепов не мог быстро найти правильное решение. Помогли офицеры — наверное, сговорились ещё до его прихода — от их имени выступил командир первой роты.

   — Мы — офицеры, члены полкового Комитета, требуем снять вопрос с обсуждения. Если с нами не согласятся, то мы выходим из комитета. Все офицеры полностью поддерживают нашего командира полка.

Заботин сел, бормоча, что он ни при чём, что ему поручили, что как решит Комитет, так и правильно...

Поднялся ротный писарь Боговой, хоть и старый преображенец, но совсем «красный». Кутепов не ждал добра от его выступления.

   — Я член партии социалистов-революциоиеров, — говорил Боговой. — Наш лозунг: «В борьбе обретёшь ты право своё». Но мы боремся за великую свободную Россию, за землю для крестьян, а не против офицеров, умеющих воевать за Россию. Пусть полковник Кутепов не наш, но такие командиры нам нужны. Он честный и правдивый человек. Чего бы он там ни делал в Питере, он делал по своей совести, по своей присяге, выполнял приказы своего начальства. Мы, старые солдаты, знаем Александра Павловича. С ним и бою не пропадёшь.

На этот раз даже возникла надежда на лучшее: может быть, Россия одумается? Не один же писарь Боговой хочет жить в великой стране. А с Заботиным...

После заседания Комитета полковник вызвал адъютанта.

   — Ну что, Фёдора Ивановна?

Если полковник вспоминал свою странную поговорку, значит, он в хорошем настроении.

   — Ну что, Фёдора Ивановна? Развели бунтовщиков? Знаете, что Деникина[8] назначают начальником штаба Верховного? Там наводят порядок. А у нас — Заботин. Разберитесь с ним. И вообще, что делается в седьмой роте.

Командира роты адъютант не нашёл — тот уехал в город. Удалось разыскать ротного офицера поручика Дымникова. В такой предвечерний час, когда солнце ещё играет в закрасневшихся окнах, а с востока наступает густая грозная туча, создавая томительно тревожный контраст, Лео, конечно, сидел в корчме. Одно время в этом широком доме с большим залом Кутепов разместил офицерское собрание, теперь полковой комитет упразднил собрание в связи с революцией, установившей солдатское равноправие, однако солдаты пока ещё не решались сюда ходить.

Дымников беседовал с незнакомым адъютанту армейским штабс-капитаном, таким же молодым, как сам Лео. За другими столиками расположились ещё несколько офицеров. Поручик любезно пригласил Малевского-Малевича, познакомил с приятелем. Тот оказался из армейского Ольгинского полка, стоявшего неподалёку: Игорь Павлович Меженин. Говорили они, как ни странно, не о женщинах, не о плохом начальстве, не о революции, а о литературе. Толстой, Достоевский, Блок... Меженин утверждал, что Лев Толстой перешёл от великой литературы к сомнительной философии, а Достоевский на всю жизнь был напуган расстрелом, каторгой и поэтому, боясь, что снова посадят, боролся против либералов, придумал святого мужика — носителя христианской идеи. Блок, разумеется, — сегодня лучший поэт.

   — Хорошие стихи, но слишком дамские, — сказал Дымников.

   — А бимбер сегодня как? — спросил адъютант.

   — Обычный свекольничек. Большая рюмка — полтинник.

   — За чайничек брали полтинник, а рюмка в два раза меньше, — удивился адъютант.

   — Так теперь по случаю революции отменили царский запрет и не прячут в чайниках.

   — Вот вам, Лео, повод ещё раз Марысю подозвать, — сказал Меженин.

   — Новая?

   — Да, — подтвердил Дымников с печальным вздохом.

Он сделал знак, и из-за занавески вышла светлолицая, голубоглазая, с лицом царевны девушка: белый фартучек в цветочках казался царским одеянием, а белоснежная наколочка на пышных рыжевато-каштановых волосах — короной. Девушка наклонилась к офицерам, обдав ароматом чистого женского тела, слегка сдобренного духами.

   — Марыся, мы с тобой поговорим сегодня? — спросил Дымников с непривычной для него жалобной ноткой в голосе.

   — Зовите меня Машей, пан офицер. Я совсем русская.

   — Маша, я подожду тебя.