…Механик лежал связанный на кушетке и смотрел в потолок.

— И ты, Толя, мне не веришь?

— Верю, — ответил краснолицый санитар, шелестя у окна “Советским спортом”. — Нашел кому рассказывать, сумасшедшим в сумасшедшем доме… Ты давай, засыпай, а то еще уколю.

— В море хочу, — с тоской сказал Механик.

— Все хотят. Ты сначала вспомни, как тебя зовут.

— Какая разница? Саша.

— Андрей ты.

— Ну, Андрей.

— Нельзя тебе в море. Напутаешь в машине и взорвешься. А санитарам отвечай, зачем, мол, отпустили… Ты спи, спи.

Механик закрыл глаза, задрожал и стал рассказывать:

— Вот, поднимаюсь я из машинного отделения, выхожу на палубу. Солнце яркое, тропическое. Иду по правому борту, навстречу — вахтенный помощник. И вдруг — вполнеба, круглое, свистящее — трах!.. Я в воде. Волны как-то странно пузырятся, вода совсем не держит, барахтаюсь. Вижу пробковый плотик, хватаюсь за леер, чувствую, переворачиваюсь… Дальше — полный штиль, морская гладь. “Капитана Гончаренко” как не бывало, только несколько спасательных кругов и два — три ящика. Я на этом плотике лежу, спецовка разорвана, и кругом больше никого… Потом появляется этот. Я сначала подумал — водолаз: круглый шлем с иллюминатором и дальше, как скафандр. Высунулся из воды по пояс и стоит. Решил сперва — американец, потом чувствую — не то. Стоит в воде, не двигается, смотрит. Затем спрашивает:

— Ты кто?

— Советский моряк, — отвечаю, — механик с “Капитана Гончаренко”. Кажется, остался один после кораблекрушения…

— Ты живой?

— Живой пока…

Этот протягивает руку и дотрагивается. От прикосновения по всему телу озноб, будто змея скользнула.

— Значит, правда, на небе люди живут?

— Что? — спрашиваю и тут соображаю: этот говорит так, что никакого звука нет, а слова возникают прямо в голове.

— Телепатия, — объясняет. — И раз вы меня слышите, значит, вы существо разумное. Это был ваш корабль?

“Ничего себе, — думаю, — допрыгались мы у Бермудов, под “летающее блюдце” угодили. Что же делать теперь?..”

Этот молчит, потом продолжает:

— И я остался один. Наш корабль разбился, и товарищи мои погибли.

— А вы, значит, из космоса? Или как?

— Нет, это вы из космоса. Мы раньше думали, что в космосе разумная жизнь невозможна. Теперь я убедился, что это не так. Если я спасусь, наш мир узнает о вас.

— А вам спасаться туда? — спрашиваю и показываю вверх.

— Туда, — отвечает, показывая вниз. — Мы живем на дне океана, ваш мир для нас — космос. Наша атмосфера — это вода, мы ею дышим. Лишь недавно наши корабли смогли преодолеть границу сред.

— Круглые такие? Как тарелки?

— Да, это наши космические аппараты. Преодолеть границу сред можно только в этом районе, здесь существует магнитно-гидродинамический феномен…

Он придвинулся ко мне, и я увидел сквозь иллюминатор его лицо: сплющенное, покрытое зеленой чешуей, без рта, без носа…

— Хоть вы и внушаете мне отвращение, — говорит этот, — я должен приветствовать вас как собрата по разуму. Нам нужно очень многое сказать друг другу…

— И тут, Толя, он вдруг исчез. Совсем, понимаешь? Я привстал на плотике, вижу — корабль. Меня рыбаки подобрали…

— Неугомонный ты какой, — ответил краснолицый санитар и, засучив рукава, взялся за шприц…

На двухкилометровой глубине, на дне огромного тектонического разлива в специальном пещерном санатории лежал Штурман.

— Это может быть! Может! В космосе живут разумные люди! — кричал он. — Я лично разговаривал с одним!.. Да развяжите же!

— Неугомонный ты какой, — ответил зеленолицый санитар и, засучив рукава, взялся за шприц…

Михаил Ларин

В чужом доме

В среду Кирилл проснулся со страшной головной болью. Осторожно, чтобы не разбудить жену, встал с дивана. Не включая свет, долго ерзал по полу ногой — искал тапки, которые перед сном снял где-то рядом. Наконец понял, что Верлена, как всегда, поставила их у двери. В аптечке разыскал начатую болеуспокаивающую конвалюту. Для верности достал две таблетки и, хлебнув немного воды, глотнул сразу обе.

У него никогда еще так не болела голова. Сказать, что это отзвук вчерашней вечеринки, — значило ничего не сказать. Нет, дело не в том, что пил. Но почему так раскалывается голова?

Кирилл подошел к окну. За стеклом был утренний сумрак, который съедал бледный туман. Хотел приготовить кофе, но раздумал. Несмотря на выпитые таблетки, боль не унималась. Что-то исподволь, но упрямо врывалось в сознание, напоминало о себе.

Внизу тихо, словно крадучись, прошуршала шинами легковушка, и снова все замерло. Только в висках, как кузнец по наковальне, с завидной последовательностью бил молоток…

“Чем я провинился и перед кем? Почему каждую среду повторяется эта страшная экзекуция?” — подумал Кирилл.

Прошел в кабинет, сел в кресло и взял первую попавшуюся книжку. Не успел даже раскрыть ее, как на него упало то, что вот уже на протяжении месяца мучило, адской болью разливалось по телу.

“Но ведь я должен, обязан был забыть все! Ведь это случилось так давно!..”