Читаем Мёртвое озеро полностью

От этой идеи меня тошнит физически, и я чувствую, как к горлу подкатывает волна обжигающе-кислого вкуса. «Не отвечать ему. Повесить трубку». Я кричу это себе так, словно нахожусь снаружи собственного тела. «Повесь, повесь, повесь!» Это все равно что оказаться запертой в кошмаре; мне кажется, что я не могу пошевелиться… а потом я вдыхаю воздух, паралич проходит, и я смещаю палец к кнопке «Завершить звонок».

– Я передумал, – говорит Мэлвин, но я уже нажимаю сенсорную кнопку. – Я скажу тебе…

Щёлк. Я сделала это. Он изгнан. Кажется. Я выиграла этот раунд… правда? Или я просто сбежала?

О боже… Если они залезли в мой телефон, то могли узнать оттуда многое. Номер моих детей. Номер Авессалома. Что еще у меня там хранится?

Я опускаюсь на корточки, вжавшись спиной в угол между раковиной и дверным косяком с петлями, осторожно кладу телефон на пол и смотрю на него так, словно он может превратиться в кусок гниющего мяса или извергнуть клубок скорпионов. Подняв руку, снимаю с крючка полотенце и с силой прикусываю его – так крепко, что мышцы челюсти начинают ныть. И кричу, заглушая свой крик мягкой махровой тканью.

Я кричу, пока у меня снова не проясняется в голове. На это уходит пара минут. Наконец я опять в состоянии сосредоточиться на вопросах. «Как?» Должно быть, кто-то в тюрьме выудил мой номер из моего телефона, сданного на хранение. «Но как он позвонил?» Мэлвину запрещено звонить кому-либо, кроме своего адвоката. Контакты с кем-либо еще ему не разрешены, и я занесена в особый список тех, с кем он не может связываться ни при каких обстоятельствах. Но я думаю, что, даже сидя в тюрьме, приговоренным к смерти, он мог купить себе возможность поболтать по нелегально пронесенному туда телефону.

«Надеюсь, что с этого ублюдка содрали изрядную сумму».

Я не могу оставаться в доме. Я задыхаюсь от отчаяния и ярости. Некоторое время меряю гостиную шагами, потом звоню Кеции Клермонт на оставленный ею номер и спрашиваю, не могла бы она, ради всего святого, присмотреть за моими детьми?

– Выгляните в окно, – отвечает офицер. Я выглядываю, чуть отодвинув штору на окне гостиной, и вижу, что машина Кеции все еще стоит на подъездной дорожке, и сама Кеция машет мне рукой. – Что случилось?

Я рассказываю ей о звонке Мэла, и ее голос становится деловитым и чуть суховатым. Она записывает продиктованный мною номер – он не потрудился скрыть его, – и говорит, что проверит этот номер. Я не сомневаюсь, что это тупик. Даже если они найдут телефон, это не имеет значения. Мэл показал, что даже из-за решетки может в любой момент дотянуться до меня. В следующий раз это будет уже не он, а кто-то, выполняющий его поручение.

– Кеция… – Я дрожу от напряжения, меня подташнивает. – Вы можете остаться здесь примерно на час и присмотреть за домом?

– Конечно, – отвечает она. – У меня свободное время, и я могу провести его, как хочу. А что такое? Он угрожал вам чем-то конкретным?

– Не. Но… мне нужно уйти. Ненадолго. – Здесь я чувствую себя, словно в ловушке. Я на грани срыва и понимаю это. Мне нужно ненадолго вырваться на простор, заставить себя обрести контроль над эмоциями. – Максимум час.

Мне нужно избавиться от яда, который Мэл влил в мой разум, прежде чем этот яд отравит меня насмерть.

– Нет проблем, – отвечает Кеция. – Я все равно сейчас занята только телефонными звонками. Я буду здесь, на этот самом месте.

Я говорю детям, что скоро вернусь и что Кеция дежурит снаружи, потом заставляю их поклясться, что в мое отсутствие они никому не откроют дверь. Мы проговариваем, что нужно делать в экстренных случаях. Дети ведут себя тихо и настороженно; они знают, что со мной что-то не так, и это их пугает. Я это вижу.

– Все будет хорошо, – говорю я им, потом обнимаю и целую в лоб сначала Ланни, потом Коннора. Дети позволяют мне это, не выворачиваясь из моих объятий, и я понимаю, насколько сильно они встревожены.

Хватаю пластиковый пистолетный кейс, запирающийся на замок, и кладу туда свое оружие, предварительно вынув магазин и убедившись, что в стволе нет патрона. Подплечную кобуру я не снимаю, но она пуста. Чтобы скрыть ее, надеваю толстовку на «молнии», а кейс кладу в маленький рюкзак.

– Мама? – Это Ланни. Я медлю, положив руку на панель сигнализации, готовясь отключить ее. – Я люблю тебя. – Она говорит это тихо, но ее слова обрушиваются на меня, словно цунами, оглушая, затопляя бурей эмоций, настолько сильных, что я не могу дышать. Мои пальцы дрожат на клавишах панели, слезы на секунду застилают мне взгляд.

Я смаргиваю их, поворачиваюсь и заставляю себя улыбнуться ей.

– Я тоже люблю тебя, солнышко.

– Возвращайся поскорее, – просит дочь. Я смотрю, как она подходит к подставке с ножами и берет один из них. Потом поворачивается и уходит в свою комнату.