Читаем Мёртвая зона полностью

Серое небо видно сквозь темные ветки, похожие на древние руны. Я (он) сижу, курю сигарету и жду. Мне хорошо, и даже кажется, что по силам перемахнуть через крышу мира и мягко приземлиться на обе ноги. Я мурлычу под нос песенку. Что-то из «Роллинг Стоунз». Не могу понять, но нет сомнений, что все… что все?

В порядке! Все в порядке, небо потемнело, и вот-вот пойдет снег, и…

— Скользкий! — пробормотал Джонни. — Я — скользкий! Очень и очень скользкий!

— Что? — Баннерман подался к Джонни, силясь разобрать слова сквозь завывания ветра.

— Скользкий! — повторил Джонни и поднял глаза на шерифа. Тот отшатнулся.

Взгляд Джонни стал отстраненным и чужим. Темные волосы разметались по бледному лицу, руки судорожно вцепились в скамейку.

— Я весь такой скользкий, что нельзя ухватить меня! — отчетливо произнес Джонни, и на его губах заиграла торжествующая улыбка. Заглянув ему в глаза, Баннерман сразу поверил в перевоплощение — сыграть или подстроить такое невозможно. Но самым страшным было другое: Джонни кого-то напоминал шерифу. Сам Джонни Смит исчез, а на его месте оказался кто-то другой, и этим другим был убийца.

Черты лица убийцы кого-то точно напоминали шерифу. Он знал этого человека.

— Меня ни за что не поймать, потому что не за что ухватить! — издевательски хохотнул Джонни. — Я надеваю его каждый раз, и они не могут ни оцарапать меня, ни укусить, потому что я ужасно скользкий! — торжествующе прокричал Джонни, и его голос сорвался на визг, перекрывший завывания ветра. Баннерман невольно отступил еще на шаг. По коже его побежали мурашки, а сердце сдавило страхом.

Перестань! — мысленно взмолился он. Прошу тебя, перестань!

Джонни перегнулся через скамейку. С ладоней его капал растаявший снег.

(Снег. Тихий и молчаливый снег…)

(Она защемила мне это «место» прищепкой, чтобы я знал, как это больно. Как больно, когда подцепишь заразу от потаскух. А они все потаскухи, и их надо остановить, да, остановить, остановить, ОСТАНОВКА, ГОСПОДИ, ЗНАК «СТОП»!)

Он снова маленький мальчик. Идет в школу по тихому, молчаливому снегу. И вдруг из белой мглы выступает ужасный ухмыляющийся черный человек с горящими глазами. И рукой в перчатке держит красный с белыми буквами знак «Стоп». Это он!.. он!.. он!

(ГОСПОДИ, ЗАЩИТИ… СПАСИ ОТ НЕГО… МАМА… СПАСИ МЕНЯ ОТ НЕГО!!!)

Джонни закричал и упал на землю, прижимая ладони к щекам. Перепуганный Баннерман склонился над ним, а репортеры за ограждением зашумели и задвигались.

— Джонни! Очнитесь! Джонни…

— Скользкий, — пробормотал Джонни и поднял на Баннермана глаза, полные боли и страха.

Он все еще видел перед собой темную фигуру, выраставшую из снега, с блестящими глазами. Его пах болел от прищепки, которую нацепила мать убийцы. Тогда он еще не был ни убийцей, ни скотом, ни ублюдком, или как там еще называл его шериф, а был лишь маленьким мальчиком с прищепкой на… на…

— Помогите мне подняться, — едва слышно попросил Джонни.

Баннерман помог ему встать.

— Теперь эстрада, — сказал Джонни.

— По-моему, нам лучше вернуться, Джонни.

Джонни оттолкнул его и, пошатываясь, направился к эстраде. Отсюда она казалась зловещим круглым склепом, притаившимся в тени. Баннерман нагнал его.

— Джонни, кто это? Вы знаете, кто он?

— Вы не находили никаких следов под ногтями жертв, потому что на убийце был дождевик. Плащ с капюшоном. Из скользкого винила. Посмотрите отчеты. Посмотрите отчеты и увидите сами. В те дни всегда шел дождь или снег. Жертвы царапались. Сопротивлялись, защищались изо всех сил. Но пальцы соскальзывали с поверхности дождевика.

— Кто это, Джонни? Кто?

— Не знаю. Но выясню.

Он споткнулся о первую из шести ступенек, которые вели на эстраду, и, потеряв равновесие, чуть не упал, но Баннерман поддержал его. На самой сцене снега было мало, и благодаря конической крыше над помостом пол лишь слегка запорошило. Баннерман направил луч фонаря на пол, и Джонни, опустившись на четвереньки, начал медленно по нему ползать.

Вдруг Джонни замер на месте, как собака, взявшая след.

— Вот здесь! — пробормотал он. — Он сделал это здесь!

На Джонни нахлынули образы и ощущения. Металлический привкус возбуждения, опасность, что их увидят прохожие. Девочка извивается и пытается закричать. Он зажимает ей рот рукой в перчатке.