Читаем Миллион в воздухе полностью

Конечно, они были вежливы. Они осыпали ее комплиментами и клялись в преданности, но на их лицах она читала одно и то же: «Когда же ты наконец загнешься? Когда мы получим твои денежки?»

И оттого она избавлялась от них, методично и упорно, как от сорняков, которые забрались в ее прекрасный райский сад, где сама она была и Евой, и змеей, и запретным плодом. А потом среди сорняков оказалось совершенно неизвестное растение, и Кларисса растерялась.

История с экспрессом «Золотая стрела», нападением на Мэй и ее поспешным отъездом в обществе баронессы Корф, которую Кларисса не без оснований считала чрезвычайно подозрительной особой, совершенно выбила старую даму из колеи. Сначала она, разумеется, сказала Бланшару:

– Уехала – ну и ладно! Жаль, конечно, что мне не пришлось ее выпроваживать. Я бы придумала что-нибудь новенькое!

В тот день она купила себе очаровательного пекинеса, чтобы позлить одну надменную принцессу, у которой тоже была собачка этой породы, и заказала две дюжины павлинов для сада. А потом она как-то незаметно для себя оказалась в комнате Мэй. Та уехала впопыхах и большую часть вещей оставила в своей комнате.

Клариссе была неведома щепетильность – во всяком случае, по отношению к людям, которые имели наглость претендовать на ее наследство. Поэтому через полчаса она добралась до записной книжки, покрытой невнятными каракулями про убийства и трупы, почему-то мушкетеров и кардинала Ришелье, а также прочитала два письма к некой Флоре.

– Юбер! – запричитала Кларисса, выходя из спальни с записной книжкой в руках. – Юбер, моя внучка – сумасшедшая! Она пишет кому-то, кому хочет пришить руки! И еще ее подругу, оказывается, роняли из окна!

Адвокат выслушал перевод писем Мэй на французский и задумался. Острый логический ум, как всегда, помог ему отыскать самый правдоподобный ответ.

– Все очень просто, – сказал он наконец. – Она пишет кукле.

– Юбер! Ты сошел с ума? – возмутилась Кларисса.

– Я бы сказал, это вполне в твоем духе, – отозвался адвокат. – Ты что, не разговариваешь иногда со своим портретом, на котором тебе двадцать пять лет?

– Мало ли с кем я разговариваю, – сварливо отозвалась Кларисса, – все равно, писать кукле ненормально! И что это за заметки об окровавленных ножах, кардинале, который будто бы все знает, и убийстве? Не нравится мне все это!

Бланшар нахмурился.

– Мне кажется, – сказал он наконец, – твоя внучка попала в какую-то историю.

– Но почему она мне ничего не сказала? – вскричала Кларисса.

– Просто она убеждена, что ты ее, гм, не слишком жалуешь, – тактично ответил адвокат.

Кларисса задумалась.

– Я вовсе не обязана ее выручать, – промолвила она наконец. – И вообще, она ни о чем меня не просила. Так что мне все равно, что там произошло.

Однако Бланшар видел, что ей вовсе не все равно. Через некоторое время Кларисса вновь вернулась к этой теме.

– Юбер! Кто это сказал, что в наших детях мы любим не их достоинства, а свои недостатки?

– Ты, – ответил адвокат, не моргнув глазом.

– Я помню, это был кто-то из моих друзей, – пожаловалась Кларисса, – но не помню, кто. Старость! Цитируешь неизвестно кого и считаешь себя умной, потому что забыла, у кого подслушала фразу. Юбер!

– Да, дорогая?

– Когда привезут моих павлинов?

– Обещали через неделю. Быстрее я не смог.

Кларисса поглядела на печальную мордочку пекинеса и посадила собачку себе на колени.

– И зачем я завела собаку? – пожаловалась она. – Наверняка она будет гонять павлинов.

– Она же совсем маленькая, – удивился Бланшар. – Но ты же не из-за нее беспокоишься, верно?

– Я ни о чем не беспокоюсь, – ответила Кларисса с металлом в голосе, и муж почел за благо оставить эту тему.

А потом она стала собираться и велела взять два билета на экспресс до Парижа.

– Мне не нравится эта баронесса, – заявила Кларисса. – И вообще мне все не нравится! Уж я-то разберусь, что да как!

И, едва сменив одежду и наведя кое-какие справки, отправилась разбираться.

По правде говоря, Кларисса ожидала чего угодно. Но увидеть Мэй в бальном платье и бриллиантовой диадеме, Мэй, увешанную драгоценностями, как елка конфетами, Мэй в самом чопорном, самом неприступном доме Сен-Жерменского предместья – это что-то неописуемое.